Я делаю жест в сторону темноты, стараясь вытолкнуть воспоминания.

Когда-то все было так хорошо.

Глава 18

Широкие плечи Чарли заслоняют тот скудный свет, что просачивается внутрь, и я держусь вплотную к нему, скрестив руки на груди. Что-то здесь… не так.

Быстро оглядываюсь по сторонам, хмурюсь. Это совсем не похоже на кабинет начальника тюрьмы. Ни стола. Ни шкафов. Тут даже места нет, чтобы поставить стол, если он когда-то здесь стоял. Тесно, сыро, и по спине бегут мурашки, чем дольше мы остаемся. В груди оседает тяжесть, какой я прежде не знала — не привычная тяжесть беспокойного духа и не зловещая, как та, что напала на меня в блоке камер. Эта — отчаянная. Больная.

Гнилая доска с грохотом отлетает в сторону, когда Чарли спотыкается о нее, и я вздрагиваю так, будто из меня выдернули душу.

— Чарли… ты уверен, что мы там, где нужно?

Я прикусываю губу.

— На карте было…

Справа от нас отходит узкий коридор. Чарли поворачивает туда, но внезапно замирает и резко втягивает воздух.

— Что? Что там?

Он молча делает шаг в сторону, освобождая мне место между собой и каменной стеной, чтобы я могла выглянуть.

Четыре металлические двери. Ярко-красная краска облупилась и свисает свернувшимися лентами. Петли, удерживающие двери, длиной с мое предплечье — массивные болты вбиты намертво. На дверях нет решеток, только квадратная сетка отверстий.

И почему-то я вспоминаю, как в детстве ловила лягушек после ливня. Сажала их в коробку из-под обуви. Патрик сказал, что надо проколоть в ней дырки, чтобы они дышали. Наутро они все равно были мертвы.

Меня мутит, когда приходит понимание.

Это блок камер.

Я не могу сделать ни шага дальше порога. К горлу подкатывает желчь. Реакция слишком сильная. Я не доверяю этому месту.

— Чарли… — шепчу я.

Жуткие тени искажают грязные стены, скачут по углам, когда он подходит к первой камере. Металл пронзительно скрипит, когда он распахивает дверь шире и заглядывает внутрь.

В темноте его горло дергается, губы приоткрываются.

— Тут так тесно. И ни одного окна. Наверное, карцер.

Я закрываю глаза, сглатываю слюну и отшатываюсь назад. Темный угол вдруг кажется бесконечным. Воздух густой, будто свинец. В груди вспыхивает резкая боль.

Я знаю эту пустоту — когда чувствуешь себя никем, когда остаешься один на всем свете. Но этот блок… это сырое, темное место без луча солнца… Это осязаемое воплощение одиночества.

Джеймса Дьюхарста держали здесь? Запирали, как дикого зверя? За преступление, которого он не совершал?

В дневнике он писал, что боится потерять себя. Но такое место сломало бы и самого сильного.

Теперь ясно — это не кабинет начальника. Но что-то привело нас сюда. Совпадение. Ошибка Чарли. Или нечто большее.

Может, это Джеймс. Его дух. В дневнике он писал, что начальник и надзиратели считали его странным. Не любили его. Поэтому заперли?

Может, он хотел, чтобы мы это увидели. Чтобы поняли, как их пытали. Как пытали его. Он страдал здесь. Один.

Темные, покрытые грязью стены кружатся перед глазами. Я покачиваюсь. Чарли оказывается рядом, поддерживает меня рукой за поясницу.

— Винни. Ты в порядке?

Его голос мягкий, успокаивающий. Совсем не к месту здесь. В этой мерзости.

— Мне нужно выйти.

Я не жду ответа и бросаюсь к выходу. Дверь распахивается почти без усилия. Сердце колотится так, будто выламывает ребра. Я вылетаю на крыльцо и останавливаюсь, тяжело дыша. В бедре вспыхивает новая боль. Я сгибаюсь, упираюсь руками в колени и жду, пока перестанет кружиться голова.

— Эй. Что случилось? Что там произошло?

Чарли мягко проводит рукой по моей спине. В его голосе нет привычного «прости».

— Я не могла там находиться.

Вытираю пот со лба и выпрямляюсь.

— Та энергия была… Ты знаешь, что они делали с людьми в таких местах?

— Конечно, Вин, я…

— А он был невиновен! — кричу я, отходя от него, пока по металлическому навесу над нами гулко барабанят крупные капли дождя. — Он ничего не сделал. А они… они его пытали, Чарли. Вот что это было.

Я указываю на дверь.

— Психологическая пытка.

— Я знаю, это…

— Даже думать об этом не могу.

Я обхватываю себя руками.

— Я… я просто… я не…

Как невиновный человек оказывается в таком месте? Потому что за него никто не вступился. Никто не боролся до конца. Кто-то его предал. Оставил страдать. Умереть — одному.

Один. Один. Один.

Как Ривер был один все эти годы. Без меня. За него никто не стоял. Каждый в его жизни его подвел. Для него это тоже была тюрьма. Если бы я тогда не ушла…

— Вайнона.

Его голос ровный и твердый. Три слога, и в них — опора. Они прорезают панику, поднимающуюся в груди.

— Дыши. Хорошо? Дыши.