Наши взгляды встречаются, и тесная камера будто сжимается еще сильнее. Воздуха не хватает. Дыхание застревает в горле. Это правда — он никогда ничего не скрывал от меня. Хотелось бы сказать то же самое о себе.

Его взгляд скользит к моим губам. Сердце сжимается, будто туго затянутый ремешок балетной туфли. Все внутри напрягается. Наш поспешный поцелуй в столовой не утолил голод, который я игнорировала с того дня, как собрала вещи и ушла.

Кожа электризуется от его близости, словно мы — два магнита, тянущиеся друг к другу. Не осознавая, я подаюсь ближе.

И тут предательски урчит живот.

Звук разрезает напряжение. Щеки вспыхивают.

— От адреналина я всегда хочу есть, — бормочу, глядя на его ботинки.

— Знаю, — тихо отвечает он. — У меня в рюкзаке есть батончики. Пойдем. Поделюсь.

Глава 16

Конечно, Чарли принес мои любимые рассыпчатые батончики Nature Valley, от которых крошки повсюду. В общежитии я прятала их, как белка орехи к зиме. Дома в кладовой всегда стояла огромная коробка из «Костко».

Мы сидим друг напротив друга за столом в столовой и хрустим батончиками. Я отворачиваю колени в сторону, чтобы случайно не коснуться его.

— Кабинет начальника тюрьмы по ту сторону двора, — говорит он, проглотив кусок. — Может, выход есть и здесь, но в другом корпусе он точно есть. Чтобы не терять время, лучше вернуться туда.

Я медленно киваю, продолжая хрустеть.

— Да. Логично. Кабинет в отдельном здании?

— Угу. — Он сглатывает. — Начальник, кажется, жил прямо на территории. По чертежам, в глубине двора есть целый жилой блок.

Я прикусываю щеку изнутри и смотрю на батончик.

— А если мы не сможем попасть внутрь?

Чарли пожимает плечами.

— Значит, не сможем. Послушай, Вин, — он смотрит мне прямо в глаза, — скажу честно. Не факт, что мы вообще что-то найдем. Прошли десятилетия, да и тюрьму закрыли. Казалось бы, все документы давно вывезли.

— Но…

— Но, — он опускает подбородок и глядит из-под густых ресниц, — дневник мы все-таки нашли. Странно же? Кто знает, что еще может попасться. Обещать не могу, но попробовать стоит.

Отправляю в рот последний кусок и комкаю обертку. Чарли придвигает ко мне новый батончик и протягивает руку за мусором. Я отдаю и благодарно улыбаюсь, вскрывая следующий.

— Чарли?

Я проглатываю кусок.

— Да?

— Почему ты на самом деле ушел из службы прогнозов? — я понижаю голос. — Ты же обожал эту работу.

Этот вопрос весь день не дает мне покоя. С первой нашей совместной прогулки за обедом я знала: стать синоптиком было его детской мечтой. Не укладывается в голове, почему он отказался от того, за что так бился.

— Я хотел помогать людям. — Он пожимает плечами и смотрит на обертку, аккуратно складывая ее в ровный прямоугольник. — Мне нравился анализ данных, но максимум, что я мог, — предупредить: мол, в этом районе сегодня возможна опасность.

— А погоня за бурями чем помогает? Разве это не тоже сбор данных?

— И сбор данных тоже. Но мы ведем прямые эфиры, и наши записи разлетаются по большой сети охотников за штормами. Мы достаем до тысяч людей в реальном времени. Бывает, зрители пишут родным в зоне риска, потому что сами те и не подозревают об угрозе. Часто именно мы первыми подтверждаем торнадо на земле. Иногда предупреждаем быстрее местных каналов. Мы видим все своими глазами. Можем сказать, скрыт ли вихрь за дождем, широкий ли это клин, на какую улицу движется. И первыми приезжаем помогать разбирать завалы.

Я старалась не смотреть ролики «Покорителей бурь». Честно. По пальцам пересчитать могу, сколько раз включала их эфиры. Ладно, может, по трем рукам. Он прав. В чате всегда десятки благодарностей. Кто-то писал, что успел предупредить родителей и отправил их в укрытие. Несколько месяцев назад я случайно увидела один эфир. Их команда едва разминулась со штормом в маленьком городке к юго-востоку от Далласа. Когда небо посветлело, они ездили по разрушенному району, раздавали воду и спрашивали, кому нужна помощь.

Обертка в руках Чарли уже идеально ровная.

— Я, кажется, никогда не рассказывал. Лучшая подруга мамы погибла в торнадо. Я учился в шестом классе. Помню только дождь. Отец был в Чикаго на конференции по архитектуре. Мама посадила нас с братьями в фургон и рванула, даже не пристегнув. Никогда не забуду ту картину. Целые дома — в щепки. Ее подруга, Лиз, не выжила.

— Мне очень жаль.

В груди щемит сочувствие к Кэтрин, и я сдерживаю желание коснуться его. В Канзасе вой сирены весной — дело привычное. Большинство воспринимают его как досадную помеху.

— Наверное, легко забыть, насколько это опасно, когда дома максимум был первый уровень по шкале.

Чарли тихо рычит.

— Шкала Фудзиты несовершенна. Она оценивает разрушения, а не скорость ветра. Огромный клин пятой категории может пройтись по кукурузному полю и его запишут как вторую. Нужно учитывать данные радара вместе с ущербом. По мере застройки бывших сельских районов разрушений станет больше. Просто потому, что на пути у штормов окажется больше людей.