С тех пор как я забрала его с собой в Даллас, границы между нами размылись. И сколько бы я ни читала статей и форумов, кажется, что я все равно не понимаю, что делаю. Будто одно неверное решение — и я его сломаю.

Не помогает и то, что в детстве родители предъявляли ко мне, девочке, совсем другие требования, чем к Патрику. Я до сих пор пытаюсь отделить хорошее от вредного в том, что усвоила. В семнадцать я панически боялась ярлыка «девица легкого поведения» и все равно получила его после громкой ошибки Сэма Уилера. Поэтому мне трудно принять, что если Ривер и Пейтон стали ближе физически, это не обязательно что-то ужасное. Главное — чтобы по взаимному согласию и безопасно.

— Семнадцать — это слишком рано для секса? — выпаливаю я, не подумав. Я всегда ценила мнение Чарли, а он когда-то был подростком. Может, он понимает больше меня. — Разве ты не был уже в колледже, когда…

Его брови взлетают.

— Мне было восемнадцать. Но я еще учился в школе.

— Точно. — Я сглатываю. — Аллиса Линдейл. Как я могла забыть.

При упоминании его школьной любви, его первой во всем, девушки, на которой родители мечтали его женить, он прочищает горло.

— Семнадцать — не слишком рано. Но все зависит от человека. И от того, сколько лет второму. И от обстоятельств. Ты из-за Ривера спрашиваешь?

Я закусываю губу, киваю, убираю телефон и ускоряю шаг к выходу. Ривер ответственный. Пейтон тоже семнадцать. Они вместе восемь месяцев. Говорят друг другу «я тебя люблю», словно это самая очевидная истина на свете. Может, с ним все в порядке. Может, это не повод для тревоги. Не признак безрассудства. Не тот хаос, в который я влезла в его возрасте. Может, это просто двое подростков, уверенных, что видят вечность в глазах друг друга. Что в этом плохого?

— Странно. Я думал, он старше. — Чарли ерошит волосы и берется за ручку двери во двор. — Вы стали очень близки. И он теперь живет с тобой?

— Да, — тихо отвечаю я.

Тяжелая металлическая дверь поддается, и нас встречает стена дождя. Я расширяю глаза.

— Это уже не морось.

Чарли указывает на здание в нескольких десятках метров, едва видимое сквозь туман.

— Там. Почти уверен, это кабинет начальника.

Он поворачивается ко мне, приподнимая бровь, на щеках появляются ямочки.

— Гениальный план оставить дождевик в машине. Думал, будем сидеть внутри. Может, рванем?

Я фыркаю, щеки сводит от смеха.

— Ну, думаю, мы…

Но он уже срывается с места.

— Давай!

— Подожди…

Я смеюсь и бегу за ним.

Дождь бьет по лицу, высокая мокрая трава щекочет щиколотки. Кроссовки чавкают по размокшей земле. Я изо всех сил пытаюсь догнать его, бок колет, но мне смешно до слез. Рюкзак тяжело бьет по спине, тазобедренный сустав ноет. Держись. Просто дай мне один хороший момент.

Чарли оборачивается, замедляется, видя, как я отстала. Его улыбка широка, как линия деревьев за забором.

— Ты насквозь промокла! — кричит он сквозь шум дождя.

В его словах есть намек, но боль в бедре не дает мне отвлечься.

— И что!

Он смеется и протягивает руку. Я хватаюсь за нее. В этот один промокший момент я позволяю всему нашему сложному прошлому раствориться. Тепло его ладони греет мою холодную кожу. Где-то гремит гром. Мы бежим по траве, пальцы переплетены. В бедре вспыхивает острая боль. Еще немного.

Старое каменное здание растет перед нами. Мы останавливаемся у короткой лестницы. Я выпускаю его руку. Он взлетает по ступеням, а я стараюсь не показать, как прихрамываю, и прячусь под навес.

— Раньше ты легко меня обгоняла, — говорит он, проводя руками по мокрым волосам.

— Разучилась, наверное, — тяжело дышу я.

Чарли поворачивается ко мне. Его привычная легкая улыбка гаснет. Взгляд темнеет, опускается ниже. Тонкая хлопковая футболка липнет к телу, обрисовывая каждый изгиб. Я немного поправилась с тех пор, как мы виделись. Больше нет угловатой сценической стройности. По тому, как он сглатывает и отводит глаза, я понимаю: он заметил.

Он прочищает горло и тянется к ручке.

— Надеюсь, эта откроется.

Скрип, стон и дверь поддается, открывая темноту. Мы переглядываемся и заглядываем внутрь.

— Квартира начальника? — спрашиваю я, глядя на темный коридор из камня. В конце — крошечное окно, бледный круг света на заплесневелых кирпичах.

— Похоже на то, — бормочет он. — У тебя тут…

Он осторожно смахивает каплю дождя с моей щеки. От этого легкого касания по спине бегут искры. Спохватившись, он добавляет:

— Прости.

— Ничего.

Но на самом деле я думаю о том, как странно нам теперь извиняться за невинное прикосновение. Я позволяла Чарли касаться меня так, как никому больше. Прикосновение было нашим языком. Он всегда тянулся ко мне: большим пальцем обводил костяшки, отодвигал воротник, чтобы поцеловать ключицу, скользил ладонями под футболку, касался поясницы, кончиками пальцев проводил по бедру, проходя мимо. В ленивые воскресенья мы могли лежать в постели часами, обнаженные и переплетенные.

А теперь — «прости».

— После тебя.