Всегда знала, что Чарли любит погоду — любую. Но раньше я не видела в нем этой страсти, почти до ярости. Может, он ушел в штормы, чтобы заполнить пустоту после меня?

— В общем, после того случая я все думал, почему это случилось и как предотвратить подобное. С этого все и началось. Но главное для меня — помогать. Проще быть на земле, в сапогах.

Сердце сжимается. Еще одна отметка в бесконечной колонке причин, почему Чарльз Розенхот — хороший человек. Он делает это, чтобы уберечь другие семьи от того, что пережила его собственная.

— Вот почему ты сегодня такой раздраженный, — бормочу я, не подумав. Не потому, что ему не нравится, как Гарретт руководит. А потому, что ему важно быть готовым прийти на помощь.

Он смотрит на меня так, будто я внезапно выдала сонет на безупречном испанском.

— Ты это заметила?

Я осторожно улыбаюсь.

— Сам же говорил: для меня ты никогда не был загадкой, Цветочный мальчик.

Он фыркает, проводит рукой по волосам, и в полумраке трудно разглядеть, но я клянусь, на его скулах проступает румянец, ползущий к ушам. Похоже, старое прозвище — ход рискованный.

— Ну да. В общем. Если у меня есть время болтаться с тобой по заброшке и охотиться на призраков весь день — это уже показатель, насколько все скучно. И Гарретт стал придираться сильнее. Я понимаю — сезон тяжелый. Если выиграем грант за фотографии шторма, продержимся до следующего года. Но все равно я начинаю нервничать.

Словно подтверждая свои слова, он поднимается и тянется, закидывая руки за голову. Футболка приподнимается, открывая светлую кожу живота. Он разворачивается и берет диктофон со стола позади нас.

— А тебя что втянуло во все это? — он покачивает диктофоном в воздухе. — В это?

Он кладет прибор рядом с моим рюкзаком и идет за вторым.

— Ривер, вообще-то.

Мой взгляд опускается на диктофон и теплеет. Все вокруг словно расплывается, и меня уносит на два года назад.

Когда той осенью я уехала обратно на север, оставив здесь прежнюю жизнь, единственное, что поднимало брата с постели, — обещание столкнуться с потусторонним. Мы с Ривером ночами гонялись за призраками, убегая от тех, что ждали нас дома.

Он прижимал диктофон к груди, словно четки, когда мы перелезали через забор дома за углом, где в детстве умер мистер Дженкинс. Когда пробирались на заброшенный сахарный завод на окраине и сидели спина к спине в комнате, где управляющего убил озлобленный бывший сотрудник. Когда прятались у бампера моей машины на зловещей Галлахер-роуд, вздрагивая от каждого шороха в тесной полосе деревьев.

По дороге домой он прокручивал записи снова и снова, пока из шума не вырисовывался смысл.

— Слышишь? Оно сказало «ОПАСНОСТЬ»!

Он потряс диктофоном, словно руку победителя на ринге, когда мы возвращались с завода.

— Опасность? Давай еще раз.

Он включил запись. Я по-прежнему ничего не слышала.

— Ты никогда не думал, что слышишь то, что хочешь услышать, Рив? Это же как слуховой тест Роршаха.

Он фыркнул.

— Да ладно тебе, Вин. Я докажу. Вот увидишь.

Ему понадобилось несколько недель, но слово он сдержал. Доказал.

Это был вторник. Я допоздна искала работу. Мама ругалась по телефону с Патриком о том, сколько денег ему нужно на счет. По телевизору в третий раз за день шел «Призрак». Ривер постучал ко мне, и я сразу поняла, что ему нужно. То же, что когда-то было нужно мне в пятнадцать, в этом доме: выбраться.

Мы снова поехали на сахарный завод. Я машинально отрабатывала шаги, наблюдая, как пылинки кружатся в луче заходящего солнца. Ривер расставлял диктофоны по комнате.

Что-то звякнуло, и по коже побежали мурашки. По грязному гравию захрустели шаги. Чей-то выдох коснулся моего плеча — горячий, учащающийся, потом исчез.

Я фыркнула и закатила глаза.

— Ну все, Рив, ты…

Но, обернувшись, я не увидела его за спиной. Я была одна. По крайней мере, так казалось.

— У меня был момент, похожий на то, что случилось у камеры Джеймса. Только не так страшно.

Я прочищаю горло и встаю, помогая Чарли собрать разбросанные по комнате приборы.

— Словно дыхание на затылке. Настолько ощутимо, настолько необъяснимо, что я не смогла не поверить.

Я фыркаю, выключая сзади музыкальную шкатулку, стараясь не задеть датчик.

— Ты бы посмеялся, узнав, что до этого я была убежденным скептиком и высмеивала все это, как и ты.

— Я ничего не высмеиваю. — Он прижимает ладонь к груди, изображая оскорбленную невинность. — Я сомневаюсь. Сомневаться полезно.

Зажав под мышкой шкатулку, я поднимаю свечу духов и направляю на него.

— Сомневаться — значит быть готовым ошибиться. А с этим у тебя не все гладко, милый.

Едкое прозвище срывается случайно, слишком близко, слишком личное.

Но Чарли и глазом не моргает.

— Знаешь, некоторые коренные племена Великих равнин считали небольшие, менее разрушительные торнадо странствующими духами.