Пять минут наедине. Больше не нужно. Напомнить себе, почему ушла. Почему должна держаться подальше. Пять минут воздуха, чтобы забыть, как хорошо пахнет его кожа.

Чарли окликает меня, но я перехожу на бег и мчусь по незнакомому коридору. Окна зарешечены и расположены высоко, небо затянуто низкими темными тучами, и внутри почти кромешная тьма. Я ориентируюсь только по свету на камере. Дыхание сбивается, пульс все еще скачет после нашей близости.

В конце коридора арка выводит в другой высокий многоэтажный блок камер. Я запрокидываю голову и считаю этажи — один, два, три. Черные металлические лестницы, наложенные друг на друга, образуют огромные кресты, словно предупреждение тем, кто сюда вошел, что обратно выходят не все. Конечная станция. Как и в другом блоке, здесь все разрушается особым образом — так ветшают только здания, к которым десятилетиями никто не прикасался. Их медленно разъедает жаркое дыхание северотехасского лета, а зимой мороз сковывает и растрескивает.

Три тихих звона заставляют меня резко обернуться. Я направляю объектив на камеру, откуда раздался звук, и у меня сводит живот. Это жук? Или тяжелая полоска облупившегося металла сорвалась с решетки и задела грязь на полу? Камера смотрит на меня в полной тишине. Стараясь выровнять дыхание, я медленно иду по длинному коридору.

Проверив, на месте ли микрофон, прочищаю горло и хватаюсь за первое, что может отвлечь — за выпуск, который должен быть на первом месте.

— Тюрьма «Черная магнолия» была построена в тысяча восемьсот девяностых годах силами заключенных.

Мой голос звучит слишком тихо и неуверенно, Ривер обычно говорит иначе, но я не позволяю себе зацикливаться. Подойдя ближе к одной из камер, медленно провожу светом по тесному пространству. Металлическая койка прикована к стене и провисла. Рядом простой умывальник и унитаз. И одна полка.

Свет скользит по неровным зарубкам на камне, и у меня перехватывает горло. Несколько групп по пять черточек выстроены в прямоугольник четыре на три. Считали месяцы? Или годы?

Проведя большим пальцем по первой группе зарубок, я шепчу:

— Эти люди буквально жили в тюрьме, которую построили сами.

В груди поднимается печаль, за что? За заключенных, давно ушедших? Убийц, насильников, поджигателей — кого угодно? Какими бы они ни были, я не могу представить, каково это — провести остаток жизни в этой глухой, одинокой грязи.

— Человек, с которым мы сегодня пытаемся связаться, — начинаю я, стараясь унять предательскую дрожь в голосе, — сейчас считается несправедливо осужденным. Не обществом. Не системой правосудия. А семьей его жертвы, живущими сейчас потомками.

Я иду вдоль ряда камер, мимо одной решетки за другой. Не уверена, что он невиновен, даже если был любовником Эдит, но Ривер ухватился именно за эту версию, и я держусь ее. Он отчаянно ищет в людях хорошее. Я стараюсь поддерживать в нем это качество, даже если сама не могу быть примером. Я отдала бы все, лишь бы сохранить его веру.

— Если вы смотрите нас не в первый раз, то знаете нашего главного исследователя — Ривера.

Я тихо усмехаюсь.

— Ему удалось найти старые газетные статьи того времени, когда мистера Дьюхарста обвинили в преступлении. Местные называли его странным. Замкнутым. Он редко ходил в церковь. Белая ворона. Удобная мишень. И именно это привело его сюда — на пожизненное. Единственный человек, кто мог бы бороться за его невиновность, уже был мертв.

Я дохожу до конца ряда и разворачиваюсь.

— По нашим данным, точнее, по данным Ривера, мистер Дьюхарст умер в тюрьме от сердечного приступа. До конца срока ему оставалось семь лет.

Я глубоко вдыхаю.

— И, возможно, настоящий убийца Эдит Пейдж Милтон жил на свободе, пока мистер Дьюхарст жил с мыслью, что женщина, которую он любил, мертва, а он за решеткой из-за этого.

В последний раз смотрю вверх, на уходящие в высоту лестницы и бесконечные камеры, и сухо усмехаюсь.

— Не секрет, что наша система правосудия далека от справедливости. Никто не вернет Джеймсу Дьюхарсту или Эдит Пейдж Милтон их жизни. Но мы можем рассказать их историю. Джеймс, если вы здесь и готовы поговорить, нам важно услышать вашу версию.

Я замираю. Не моргаю. Не двигаюсь. Прислушиваюсь.

Ничего.

С тяжким вздохом иду дальше.

До конца блока остается три камеры, когда внезапно все погружается во тьму — гаснет свет. Я резко втягиваю воздух, и внутри будто что-то проваливается. Свет камеры снова вспыхивает, но волосы на коже встают дыбом, и я судорожно оглядываюсь в поисках угрозы.

Тепло касается затылка — мягкое, едва влажное, как выдох. Меня прошибает ледяным холодом, и я резко оборачиваюсь.

Никого.

Краем глаза — движение. Тень. Скользит в камеру напротив.

Черт.

Здесь кто-то есть? Со мной?

Руки дрожат. Я пячусь, пока спиной не упираюсь в ржавые прутья, не отрывая взгляда от места, где что-то мелькнуло.

— Чарли? Это ты?

Голос дрожит.

Ответа нет.