Мне никогда не было так страшно во время расследования. Если бы было — я бы больше никогда не позволила Риверу этим заниматься. Датчики, электронные голоса, устройства связи — это одно. Но тени — совсем другое, если это вообще тень. Я читала о них. Они питаются чистым страхом.

Что-то касается моего плеча, и к горлу подступает тошнота. Сердце колотится в горле, когда я сквозь зубы произношу:

— Ты не имеешь права ко мне прикасаться.

Свет снова мигает. Рядом будто что-то движется, ощутимое, плотное. Оно приближается. Воздух густеет, страх поднимается по позвоночнику. Может, если я успокоюсь, оно уйдет. Я глубоко вдыхаю, считаю до десяти — дохожу только до трех. Руки начинают дрожать.

Я пытаюсь рвануться, но не могу сдвинуться с места.

Давно не была в церкви, но поднимаю руку, чтобы перекреститься. Касаюсь лба и вдруг что-то словно сжимает мне горло.

Я отшатываюсь в камеру, из груди вырывается крик. Сгибаюсь в углу, до боли сжимая камеру, свободной рукой царапаю воздух у шеи.

И вдруг все исчезает.

Ощущение пропадает.

Я жива.

— Вайнона? — кричит Чарли, его шаги гремят все ближе.

— Я в порядке! — отзываюсь я хрипло.

Он появляется в дверном проеме.

— Черт. Что случилось? Я слышал, как ты закричала.

Он тяжело дышит, подходит ко мне, забирает камеру и кладет ее на металлическую койку. Все тяжелое, вязкое, что давило на комнату, исчезает в его присутствии.

— Свет погас, и я… я увидела тень. Мне никогда не было так страшно на съемке. Я не могу это объяснить. От нее веяло тьмой. Это был не просто призрак. А потом… эта тварь дышала мне в затылок. Коснулась меня. Мне показалось, что что-то схватило меня за горло, и я…

Качаю головой, отворачиваюсь, не давая слезам пролиться.

— Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума.

Он берет мое лицо в ладони, внимательно смотрит.

— Я не думаю, что ты сошла с ума, — говорит он мягко и стирает слезу большим пальцем. — Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Да.

Вытираю остатки влаги тыльной стороной ладони.

— Прости. Не знаю, что на меня нашло.

— Давай держаться вместе. Хорошо?

Он заправляет выбившуюся прядь мне за ухо, большим пальцем проводит по скуле.

Я киваю, стараясь взять себя в руки. Что-то, я бы не назвала это тоской, тяжело оседает в груди, когда он убирает руку.

Чарли поднимает камеру и выходит из камеры. В проеме, обрамленный решеткой, он на мгновение замирает и оглядывается. Его свободная рука дергается, будто он собирался протянуть ее мне.

Я отлепляюсь от стены и делаю шаг и по коже головы мгновенно бегут мурашки. Меня окутывает новый запах — теплый, пряный, с ноткой гвоздики и лимона. Я глубоко вдыхаю. Уютный. Почти ностальгический. Совсем не такой, как то, что только что случилось.

Чарли? Нет. Чарли пахнет смолистой сосной, дымом, свежей кожей, сохнущей на солнце.

Но этот аромат мне знаком.

Мужской одеколон. Только не современный, не молодой. Нет. Так пах директор моей средней школы — мужчина за семьдесят.

Мои глаза расширяются. Челюсть опускается. И внутри, под ребрами, сворачивается понимание — как довольная кошка.

— Что? — спрашивает Чарли.

— Не знаю… ты чувствуешь этот запах?

Он принюхивается.

— Пыль? Плесень? Асбест? Свинцовая краска? Нет. Похоже, я живу в мире иллюзий.

— Эта камера, — бормочу я, оглядываясь. — С ней что-то связано…

По коже пробегает холодок — но уже не тот, гнетущий.

Чарли подходит ближе, поправляет очки и опускает камеру.

— Что ты…

Его взгляд замирает. Он хмурится.

— Что?

— Я…

Он приседает, не отрывая взгляда от одной точки.

Я прослеживаю его взгляд — на расшатанный камень в стене под койкой.

Он осторожно трогает его. Камень легко поддается.

— Не знаю, почему я…

Он ворчит, выдвигая его вперед. Камень выскакивает, осыпаясь крошкой.

— Интуиция, — шепчу я, присаживаясь рядом.

Он снимает фонарь с камеры и светит внутрь пустоты. Там отражается что-то плоское, темное, как засохшая кровь.

Я молча беру у него свет, чтобы он мог достать находку.

Чарли вытаскивает старый дневник. Страницы пожелтели, углы загнулись, бордовая кожаная обложка стерта временем.

Он вручает мне камеру и обеими руками раскрывает страницы. Сердце колотится, когда я навожу объектив на находку.

Он сглатывает и смотрит на меня.

— Тот парень… как его звали?

— Джеймс, — говорю я и прочищаю горло, подвигаясь ближе. Наши руки соприкасаются. — Джеймс Дьюхарст.

Чарли кивает.

— Похоже, мы только что нашли его дневник.

Глава 15

На внутренней стороне бордовой кожаной обложки, небрежным курсивом, черными чернилами выведено: «Собственность Джеймса М. Дьюхарста».

У меня отвисает челюсть. Смотрю, не моргая, будто жду, что зрение меня обманет и докажет — это не то, чем кажется.