— Я хочу от тебя куда большего, чем просто случайную связь, Вин.

Живот сжимается.

— Да ладно, Чарли. Это же весело. И работает.

— Пока не перестает, — бормочет он. — Кто-то всегда в итоге страдает.

В грудин сбивается ритм.

— Думаешь, ты бы причинил мне боль?

Его большой палец замирает на моей коже.

— Нет, Винни. Я думаю, ты бы могла причинить боль мне.

Мне вдруг становится жарко, и я закатываю рукава его рубашки до локтей.

— Настоящее никогда хорошо не заканчивается.

У моих родителей когда-то было это самое «настоящее», по крайней мере, так мне рассказывали. Это не помешало отцу спать с кассиршей из своего банка и не остановило маму, которая в отместку переспала с моим учителем математики в восьмом классе.

— Это неправда, — возражает он.

Может, не для таких, как он — людей из красивых, успешных, благополучных семей, которые летают в другие штаты кататься на лыжах. Но для меня? Для мусора из захолустья Канзаса, чьи голые фото сохранены в телефоне у каждого школьного спортсмена, и чья перекошенная семья не смогла пережить даже рождественский ужин, не развалившись пополам?

— Ты хочешь слишком многого, Чарли, — шепчу я, пряча дрожащие руки под бедрами.

— Нет. Я хочу, чтобы ты хотела меня сильнее, чем боишься того, что между нами.

Он наклоняется вперед, убирая выбившуюся прядь с моего лица, и наши взгляды сцепляются.

В его глазах вспыхивает чистое, ничем не сдержанное желание. По позвоночнику пробегает электричество, когда он сжимает мое запястье, накрывая большим пальцем точку пульса. Он чувствует, как я без ума от него? Считает каждый измученный удар? Время густеет, тянется медленно, сладко, вязко, пока он подносит мою руку к приоткрытым губам. Я выдыхаю с тихим всхлипом, когда он склоняется к моей ладони и его теплый рот касается кожи — прямо у основания кисти. Все тело откликается пульсом, когда он делает глубокий вдох и целует меня.

— Господи, Винни.

Еще один поцелуй.

— Ты так стараешься выглядеть, будто тебе плевать, но я вижу. Думаю, ты и правда хочешь большего. Просто боишься позволить себе это.

Я моргаю, прогоняя жгучую угрозу слез.

— Как у тебя это получается? Видеть меня насквозь?

В ответ он молча целует мою ладонь еще раз. Я тянусь большим пальцем и ласкаю его щеку.

— Никто никогда не хотел меня вот так, — шепчу я, с трудом проглатывая растущий ком в горле.

Ни родители. Ни старший брат. Ни Сэм Уилер, ни парень из футбольной команды, который разослал мои фото. Ни Денни, ни Брайс, ни Майкл, ни остальные придурки, для которых я существовала только, когда их язык оказывался у меня во рту.

И это почти чудо — то, как он меня понимает. По-настоящему понимает смысл моих слов. Он замирает, перестает целовать, поднимает взгляд и шепчет прямо к дрожащей жилке на моем запястье с такой нежной, искренней внимательностью:

— Прости.

Будто он услышал болезненную ноту в моем голосе и понял, что я говорю не только об этой взрывной химии между нами.

Он притягивает меня ближе, его другая рука ложится на бедро, когда я усаживаюсь к нему на колени. Осторожно снимаю с него очки, складываю и кладу на прикроватный столик.

— Я хочу тебя так сильно, что иногда кажется, будто я схожу с ума, — шепчет он. — Не понимаю, как можно смотреть на тебя и не видеть что-то невероятное. Но, Вин… я… я не умею «просто так». Не с тобой.

Как странно — чувствовать себя для кого-то особенной. Я не знаю, как это вышло, как мне удалось заставить этого парня с ледяными, треснувшими глазами разглядеть во мне столько хорошего — больше, чем вижу я сама. Но то, как он смотрит на меня, как прикасается, как обращается… это заставляет меня захотеть увидеть это тоже.

Когда собирала чемодан на полу своей спальни перед отъездом в колледж, я пообещала себе, что больше никогда не позволю парню причинить мне боль. Но впервые этот внутренний импульс, вспыхнувший внутри, не призывает бежать.

Он говорит мне остаться.

Я уехала из Канзаса в последний раз на следующий день после Рождества, и сейчас меня накрывает простая, ясная мысль: больше не хочу туда возвращаться. Я хочу оставить дома каждую свою уродливую часть и стать той девушкой, которую он во мне видит. Я хочу ему довериться.

Его тревожные глаза ищут в моих ответ, и, возможно, девушка получше избавила бы его от мучений сразу. Но я ему нравлюсь. А мне нравится играть.

Зарываюсь пальцами в его волосы и целую. Он стонет, руки крепче сжимаются на моих бедрах, и он сразу раскрывается навстречу. Его язык ласкает мой, и у меня в горле вырывается тихий, отчаянный звук. Он дергает меня ближе, пальцы впиваются в мою плоть, и я молюсь, чтобы его прикосновение оставило след. Доказательство того, что когда-то я что-то значила для кого-то. Для него.