Не раздумывая, я сворачиваю налево.

Мы идем в ногу, проходим под решетчатыми тенями двух высоких готических окон, и волосы на затылке встают дыбом — будто за нами наблюдают. Я открываю рот, чтобы спросить Чарли, чувствует ли он это тоже, когда за спиной раздается низкий свист.

Я резко втягиваю воздух, пальцы сами сжимаются на мягкой коже бицепса Чарли.

— Черт.

— Наверное, ветер…

Я не могу это объяснить, но все во мне кричит — беги. И не туда, куда мы шли. Ослабив хватку и перехватив его за запястье, я срываюсь на бег в противоположную сторону.

— Сюда.

Мы вместе мчимся через атриум по другому коридору, преследуя то, что заставляет вибрировать кости, — этот сдвиг частоты. У двери, ведущей к сторожевой башне, ответвляется еще один проход, и я сворачиваю туда, Чарли у меня на хвосте. В стене — ряд решетчатых окон, сквозь которые мелькает то, что по ту сторону, но я не останавливаюсь, чтобы рассмотреть.

— Что прои… — начинает Чарли, но замолкает, когда мы прорываемся через перекошенную металлическую дверь и резко замираем.

Это большое прямоугольное помещение с шлакоблочными стенами и высоко посаженными окнами, пропускающими скудный свет. Длинные столы из нержавейки прикручены к полу, по обе стороны — приваренные табуреты, тянущиеся почти во всю длину зала. По краям — распашные металлические двери, обрамляющие то, что когда-то было раздаточной стойкой, а на дальней стене — побитое рулонное окно.

— Столовая, — бормочет Чарли, и в голосе едва уловимое благоговение.

— А там, держу пари, кухня. — Я киваю в сторону дверей. — Мы шли не туда. То, что издало тот звук, привело нас сюда. Тот, кто в этой комнате, хочет с нами общаться. Неважно, во что ты веришь, Чарли. Это было по-настоящему.

Он сдерживает улыбку, но я успеваю заметить мельчайшее движение.

— Ну да. Удобно.

Его рука рассеянно сжимает мою, и мы оба смотрим на место соприкосновения; я даже не заметила, как наши пальцы переплелись. Как кремень и трут, между нами вспыхивает что-то опасное, и я тут же отпускаю его.

Вытираю вспотевшие ладони о шорты и делаю несколько шагов прочь.

— Камерный блок был разминкой. У меня чувство, что настоящее веселье начинается здесь.

Глава 10Шесть лет назад

У меня есть шестое чувство.

Это крошечная искра где-то глубоко внутри, под ложечкой. Сигнальная ракета в темной глуши. Предупреждение.

Как олень в лесу чувствует опасность по хрусту одной ветки за сотню ярдов, так и мне хватает одного перекошенного лица, одного оборванного смешка, чтобы понять: семья вот-вот развалится.

Рождество, Канзас. За окном лениво сыплется редкий снег, а мама прекрасна, когда наклоняется и достает из духовки окорок — тот самый, купленный в магазине, который она убеждает всех считать домашним. Длинные темные волосы убраны в пучок на затылке, в ушах те же бриллиантовые гвоздики, которые она десятилетиями надевает по особым случаям, и даже губы подкрашены густой алой помадой. Она выглядит безупречно.

Если не считать едва заметного пятна красного вина на воротнике бордового платья, в котором она была на мессе. Утром его не было.

У меня сводит живот.

Вот с этого в голове и начинает тикать обратный отсчет. Я не знаю, когда, но уверена: рождественский ужин добром не кончится.

Мама пьет только в плохие дни.

Мы впятером собираемся за овальным обеденным столом. Он накрыт скатертью, на нем настоящая фарфоровая посуда. Ни одной бумажной тарелки. Мы передаем друг другу миски и формы, накладываем еду, а мама наливает себе еще один бокал вина. Я уже сбилась со счета, какой по очереди. Я на нервах, жду, когда все полетит к черту.

Она поссорилась с папой? С Патриком? С Ривером что-то случилось?

Папа мажет маслом булочку и косится на Патрика.

— Как там новая работенка на складе? — спрашивает он.

Я замечаю это сразу: как у Патрика дергается челюсть, когда он обрывает смешок.

Тик. Тик. Тик.

— Серьезно, пап? — фыркает Патрик.

— Что? — спрашивает мама.

— Может, не сейчас? — говорит Патрик.

— А почему ты не хочешь об этом говорить, сын? А, точно. — Папа щелкает пальцами. — Я забыл. Тебя же уволили, да?

— Уволили? — мама ахает. — Прошло всего две недели..

Столовые приборы Патрика с лязгом падают на тарелку.

— Зачем ты это вообще поднял? Мам, я собирался тебе сказать..

Голос папы становится громче.

— Хочешь рассказать матери, за что тебя уволили?

— Почему ты такой гребаный мудак.

— Давай, сын. Скажи. Послушаем. Расскажи матери, как ты в этот раз облажался.

Патрик на четыре года старше меня, но выглядит измотанным. Он сутулится на стуле, волосы растрепаны, под глазами темные круги. Его лицо каменеет.

— Это было…