— ОН БЫЛ ОБДОЛБАН! — торжествующе орет папа. — На работе! Представляете? Под коксом, к чертовой матери, как я слышал. — Он хрипло смеется и запихивает в рот ложку еды. — Ну разве не прекрасно?

Я задерживаю дыхание и не двигаюсь. Ривер рядом со мной делает то же самое.

С другой стороны мама начинает плакать.

— Все было не так… — Патрик тянется через стол, и его бокал опрокидывается, заливая скатерть темно-красным.

— Господи, Пат, — папа разводит руками.

Воздух густеет, давит на плечи. Я вскакиваю, тянусь через стол с салфеткой, пытаясь промокнуть пятно, отчаянно желая остановить, пока не стало хуже.

— Ничего страшного, пап…

— Нет, Винни. Не убирай за братом. Пусть учится сам, — рявкает папа. — Сядь.

Вытираю быстрее, вдавливая большой палец, стараясь вытянуть как можно больше вина. Если я сейчас это исправлю, может…

— Я сказал, сядь, Винни, — повторяет папа. Голос резче, тяжелее. Я замираю.

Стиснув зубы, сажусь. Уже ничего уже не спасти.

Папа поворачивается к Патрику. Взгляд узкий, холодный, как камень.

— Убери.

— Пошел ты, — огрызается Патрик.

— Это мамина хорошая скатерть. Ты это знаешь? А? Ты ее, блядь, испортил…

— Не впутывай меня, Марк, — говорит мама, голос прерывается. Она делает большой глоток.

— … так же, как испортил все хорошее в своей жизни? А, сын? Ты этого хочешь? Тебе правда нравится быть неудачником, да?

Я смотрю на узор на ручке вилки, запоминаю каждый завиток. Пульс гремит в ушах. Никто не решается сказать ни слова. Тело само напрягается, готовясь к тому, что будет дальше. К тому, что всегда бывает дальше.

Патрик так резко отталкивает стул, что тот падает. Он пинает его, и стул летит по линолеуму. Он осыпает отца оскорблениями, его гортанные крики рикошетят от стен. Папа тоже встает, орет в ответ, гонит его к двери, крича, чтобы тот убирался. Ривер срывается по коридору. Патрик срывает с елки игрушку и швыряет, как гранату. Я вздрагиваю, когда она лопается о стену, разлетаясь на тысячу осколков. Мама хватает со стола пустой бокал и направляется на кухню. Я иду за ней.

Это наша обычная хореография. Пока папа и Патрик ругаются, а Ривер запирается в своей комнате, я собираю осколки мамы.

Она стоит у раковины и снова наполняет бокал. Багровая жидкость почти касается края. Смотрит на меня краем глаза.

— Я в порядке, Винни. Все нормально.

— Я просто…

— У тебя с этим проблемы? — резко спрашивает она, дергая бокал вверх. Вино выплескивается и разбрызгивается по полу. — Черт. Еще один гребаный бардак.

— Нет, мам, — тихо говорю я и тянусь за тряпкой.

— Оставь. — Она делает глоток. — Я столько делаю для этой семьи, а всем наплевать…

— Конечно, нам не наплевать…

— Им надо было все испортить. К черту все! Испортили все! Этот прекрасный ужин. Столько труда. Столько времени. И ради чего? Зачем я вообще это делаю?

— Они не испортили, ладно? — мягко говорю я. — Ужин на столе. Пойдем, сядем обратно…

— Твой отец меня больше не любит. Если бы любил, он бы не устраивал это дерьмо.

— Он всегда такой…

— Никому из вас нет до меня дела. — Она запрокидывает бокал и пьет.

— Нет. Мы все тебя любим, мам. — Беру ее за руку, но она не смотрит на меня. — Пусть папа и Пат остынут. Мы втроем можем поесть. Это не обязательно все испортило.

Она резко отдергивает руку. Глаза сужаются, как лезвие ножа.

— Не нянчься со мной, Винни Джин. Думаешь, мне нужна твоя забота? — Она сухо усмехается. — Если бы нужна была, мне бы сейчас был конец, да? Как колледж, дорогая?

Я молчу. Мы столько раз танцевали этот танец, что знаю: нет ничего, что я скажу и что она не вывернет. Когда она такая — когда они все такие — кажется, будто меня больше не существует. Я заканчиваюсь там, где начинается эта уродливая боль. То, чего хочу я, то, что думаю я, больше не важно. Важно только обезвредить бомбу.

— Я задала вопрос, — шипит она.

— Все хорошо, мам. — Я часто моргаю, ком подступает к горлу. — Все хорошо.

— Хорошо. — Она делает еще один долгий глоток, осушает бокал и вытирает рот тыльной стороной ладони. Помада размазывается по костяшкам. Когда она поворачивается ко мне, в глазах блестят слезы, а лицо будто расколото надвое. — Ты же меня любишь, Винни?

— Да, мам, — говорю и голос срывается. — Конечно, я тебя люблю.

Это все, что я говорю, потому что только для этого в этом доме еще есть место. Каждый другой квадратный сантиметр уже занят нескончаемыми стычками Патрика с отцом, мамиными перепадами настроения, тем, как она разваливается, когда пьет, и как мне потом приходится разгребать последствия. Я сжимаю зубы и запираю внутри все, чем не могу поделиться: тревогу, стыд, раздражение, ярость, боль. И проглатываю.

Я чувствую себя такой маленькой.

Может, так было всегда. Может, просто стоило уехать и увидеть, что по-другому возможно, чтобы наконец это понять.