— Лазанья? Кощунство. — Донышко фарфора все еще теплое у меня в ладонях. — Я не варвар, собиралась ограничиться замороженным альфредо. — Вранье. Я планировала добить остатки батончиков Nature Valley, вместе с крошками. Альфредо звучит солиднее. Я киваю на бутылку. — Это ты у родителей стащил?

— Вообще-то, — он разувается и разваливается на моей кровати, — купил по своему удостоверению. Мне уже больше двадцати одного. С пузырьками и всем прочим.

— Это невыносимо сексуально, — сухо говорю я, скользя в кресло и ставя тарелку.

— Я на это и надеялся.

— Ты в очках и в свитере с косами, рассуждаешь о законопослушании. Женщины повсюду промокли.

— Отстань. — Он опускает подбородок, тихо хихикая, и его уши заливает самый красивый нежный клубничный румянец, как розовая жимолость на ограде у библиотеке кампуса.

Он думает, что я подшучиваю, и да, это так. Но не совсем. Мне стыдно за то, что происходит у меня между ног, когда он поправляет очки, когда аккуратно складывает их, снимая, каждый раз, когда мы начинаем целоваться. Я не могу не замечать, как одежда обнимает его крепкое тело. Он выглядит так, будто пришел с приятного ужина: темно-синие чиносы, из-под ворота василькового свитера виднеются уголки белой рубашки. Волосы уложены нарочно небрежно, не как обычно, сразу после сна, а потертые белые кеды сменили чистые каштановые лоферы. Он до боли именно то, чего я хочу.

А я выгляжу так, будто ночевала на диванах в канализации.

— Если бы знала, что ты придешь, то хотя бы в душ сходила. Переоделась. Подстригла волосы в носу.

Фольга шуршит, когда я разворачиваю тарелку.

— Нет-нет. Мне нравятся длинные. Тебе идет.

Я сминаю фольгу в шарик и запускаю ему в голову. Он смеясь отбивает ее обратно. Но я слишком заворожена содержимым тарелки, чтобы защищаться. В этих густых, сливочных запахах можно утонуть. Свежая резкость розмарина и чеснока. Почти всю тарелку занимает щедрый кусок ростбифа: розовая сердцевина, перечная корочка, от которой сразу текут слюнки. Ярко-зеленая спаржа с толстыми стеблями посыпана мелко тертым пармезаном, сбоку долька лимона, а рядом — взбитая, кремовая горка картофельного пюре, слишком хорошая, чтобы быть из пакетика.

— Твоя мама это приготовила? После того как ты прошлой ночью прилетел домой? — я подхватываю приборы, которые он заботливо уложил на край тарелки.

Чарли фыркает.

— Ага. Она у меня такая. Увидишь однажды, если вдруг с ней познакомишься.

«Такая» — мягко сказано, если судить по тому, что я знаю о Кэтрин Розенхот. Процветающий цветочный магазин. Семейная лыжная поездка. Ужин уровня Марты Стюарт тогда, когда остальные отсыпаются после дороги. Какая функциональность — сухая шутка застревает у меня в горле, и я запиваю ее божественным пюре.

Пока я ем, Чарли рассказывает про Вейл, что не в восторге от новой девушки брата, про то, как мама на каникулах удвоила ему смены с развозкой заказов по городу. Но когда я накрываю остатки еды фольгой на половине тарелки и проглатываю последний кусок, он спрашивает, как прошла моя поездка домой.

— Нормально. Скучновато, — я мастерски ухожу от таких вопросов. Достаточно ловкости рук. Немного правды и легкий поворот темы. — Знаешь, там все до сих пор зовут меня Винни.

Я перебираюсь на кровать и сажусь напротив него, скрестив ноги, одно колено ложится ему на бедро.

— Когда я сюда переехала, мне казалось, что Вайнона звучит взрослее. Солиднее.

Это было похоже на начало с чистого листа.

— Вайнона — сексуально, — Чарли изучает мое лицо, будто примеряя меня к именам, и задумчиво мычит. Я борюсь с румянцем. — Но Винни милая. Мне нравится Винни.

Он улыбается по-дурацки, будто двусмысленность не очевидна сама по себе.

«Мне нравится Винни». В груди что-то переворачивается.

Услышать, как это имя скользит с его губ, в мягком, низком тембре его голоса, — первый раз, когда мне нравится быть Винни. Потому что ему нравится Винни. А если такой добрый, умный и смешной человек, как Чарли, любит Винни, значит, она не так уж плоха.

Он берет бутылку шампанского с моего столика и обхватывает горлышко. Пробка выстреливает с хлопком. У меня внутри все падает. Я неплохо справлялась с тем, чтобы забыть Рождество, забыть пятно вина на воротнике маминого платья, — до этой секунды. Он наклоняет бутылку ко мне.

— С Новым годом, — его улыбка кривится, — Винни.

Я вскидываю брови, и из меня вырывается нежный смех. По телу разливается шипучее тепло. Сжимаю бокал, потому что мама пьет только в плохие дни, а с Чарли плохих дней не бывает. И потому что я — не моя мама.

— Только не рассказывай региону Шампань во Франции, что у меня нет бокалов, одни кружки, — говорю я.

— Лишь бы ты не сказала им, что это дешевка из Калифорнии. — Он бросает взгляд на бутылку. — Меня устраивает, если тебя устраивает.

В ответ я чуть поднимаю подбородок, делаю глоток и передаю кружку ему.

— Спасибо, — тихо говорю я, пока он пьет.