Мама бросает бокал и уносит бутылку к дивану. Она дважды подряд смотрит «Чудо на тридцать четвертой улице», сидя в каком-то оцепенении. Патрика нет. Ривер заперся у себя в комнате. Папа в гараже, глушит пиво. Я подметаю сверкающие осколки разбитых игрушек, убираю в холодильник нетронутую еду и оттираю вино с кухонного пола.

На следующее утро никто не говорит об этом ни слова.

Я больше так не могу. Не могу и дальше сжиматься, подстраиваясь. Не могу смотреть, как моя семья разрушает себя и делает вид, что все нормально.

Зимние каникулы еще даже не наполовину прошли, но оставаться здесь я больше не могу.

Ривер все еще в пижаме с «Историей игрушек», когда я обнимаю его на прощание. Сумки уже собраны и стоят в машине. С остальными я не прощаюсь — не хочу рисковать и нарываться на новую ссору. Как можно быстрее оставляю разваливающийся одноэтажный дом в зеркале заднего вида. Колеса глотают влажную проселочную дорогу. Даже снег здесь не захотел задержаться.

Девочка, которой я была, когда стояла босиком на гравийной подъездной дорожке и смотрела на поля до самого горизонта, преследует меня всю дорогу обратно в Даллас.

Когда возвращаюсь, кампус похож на город-призрак.

Мне все равно. Единственный человек, которого я хочу видеть, — Чарли. Он весь в семейных делах, и за неделю я почти не получала от него вестей. Как только обустраиваюсь в общежитии, сразу пишу ему.

Я: Никто не предупредил, что на этой неделе кампус будет апокалиптическим. Сегодня пришлось добывать припасы. Теперь бы еще арбалет.

Цветочный мальчик: Тебе ничего не грозит. Большинство зомби на этой неделе катаются в Брекенридже или Аспене. Сборище снобов.

Один из плюсов маленького частного университета — солидный эндаумент, который перекрывает то, чего не хватает федеральной помощи. Один огромный и раздражающий минус — студенты, которые отдыхают в местах вроде Брекенриджа.

В чате загружается фото.

На нем Чарли на фоне сверкающего белого снега, укрывающего скалистые пики, и лилового сумеречного неба. Он полностью в зимней экипировке, очки сдвинуты на лоб, чтобы были видны его яркие глаза и широкая улыбка. Подпись гласит: Все знают, что настоящие ездят в Вейл.

Я валюсь на кровать, утыкая свою до стыда влюбленную улыбку в руку. Только Чарли способен провернуть такую бесячую штуку, как семейная горнолыжная поездка. Я даже не знаю, где находится Вейл. Дурацкий, обаятельный сноб.

Я: Ты тоже зомби? Покойся с миром, Чарльз Энтони Розенхот. Ушел, но точно не забыт. Он был слишком невысок, чтобы его забыть.

Цветочный мальчик: У меня рост сто восемьдесят пять :(

Я: Ну да. Не ТАКОЙ уж высокий…

Цветочный мальчик: Черт. Если я и не был нежитью раньше, то теперь точно.

Я: Не знала, что ты катаешься.

Цветочный мальчик: Эй-эй. Не оскорбляй. Сноуборд, Вин. Ну же. Ты же была дома на каникулах?

Смотрю на этот вопрос, пытаясь заставить его исчезнуть. Это коробка, которую я пока не хочу открывать. Хочу оставить ее заклеенной под поникшими иголками елки моих родителей в Канзасе. Небольшая белая ложь никому не повредит.

Я: В последний момент всплыло дело в театре. Ничего серьезного. Когда ты возвращаешься?

Цветочный мальчик: Только после Нового года

Сердце проваливается. Почти целая неделя. И, конечно, Новый год он проведет с семьей. Я засовываю телефон под подушку, оставляя сообщение прочитанным, и вздыхаю. Странно так сильно по кому-то скучать. Я не знаю, что делать с этой болью, которая распускается прямо под грудной клеткой, и что именно она значит.

Следующие дни сливаются в один. Я столько времени провожу в студии, что ломит суставы. Пересматриваю свои диски, будто они испортятся, если я этого не сделаю, — утешение, доставшееся от мамы, за которое я себя ненавижу, но все равно жажду. Я выясняю, что Вейл находится в Колорадо. Кроме нескольких захватывающих фото и полуночного сообщения в канун Нового года, от Чарли почти ничего. Первый день года я провожу в затасканных трениках, с немытой головой, игнорируя звонки мамы.

Солнце давно село, а я уже в третий раз за неделю пересматриваю «Семейный камень», когда в дверь кто-то стучит. Странно. В кампусе почти никого нет. Может, техслужба? С трудом выбираясь с кровати, я подхожу к глазку.

В груди перехватывает дыхание.

Чарли.

Я распахиваю дверь.

— Что ты здесь делаешь? — смеюсь я. — Кто тебя впустил?

— Уборщица. — Он пожимает плечами. — Видимо, я показался ей надежным. — В подтверждение он улыбается, с ямочками. Винить персонал за то, что они поддались его сияющему обаянию, было бы несправедливо.

Я закрываю за нами дверь, когда он входит в комнату. В одной руке у него тарелка, накрытая фольгой, в другой болтается бутылка шампанского. Он протягивает тарелку.

— Держи. От мамы. Я знаю, что столовая сегодня закрыта, а друзья не дают друзьям греть лазанью в микроволновке на новогодний ужин.