Я безупречно провожу вступление к этому сегменту.

Проваливаются призраки.

Сколько бы я ни рассказывала об истории «Черной Магнолии», о легендах и байках людей, когда-то сидевших в ее стенах, — даже шарик с датчиком не мигает. Я брожу по камере, сажусь на одну из разваливающихся нар и обращаюсь к ее бывшему обитателю.

Ничего.

Большинство наших расследований начинаются так. Многие так же и заканчиваются — полным нулем. Но это место ощущалось иначе. Я бы не стала выставлять себя на камеру и работать с Чарли, если бы знала, что миссия обречена. Я чувствовала тяжесть в животе, давление в пояснице, холодок, ползущий вверх по позвоночнику. Все верные признаки того, что здесь кто-то есть.

И все же…

— Мы не пришли судить, — я выхожу из камеры и смотрю на открытую галерею второго этажа. — Мы просто хотим поговорить, узнать тебя получше. Скажи нам свое имя.

Я дохожу до дальнего конца блока. Ни странных запахов. Ни холодных зон. Ни напряжения, стягивающего желудок, как тетиву. Я так увлеклась своим дебютом в роли ведущей, что совсем забыла настроиться на самый сильный инструмент — интуицию. Энергия здесь выдохлась. Выветрилась, как открытая банка колы, простоявшая слишком долго.

— Ранее кому-то здесь явно понравился светящийся шарик на полу. Хочешь коснуться его еще раз?

Видимо, нет.

Я провожу языком по задней стороне зубов и смотрю куда угодно, только не на лицо Чарли; не вынесу ни самодовольной улыбки, ни, не дай бог, сочувствия.

— ПОЛ, — наконец выдает «Овилус» своим механическим монотонным голосом.

В груди вспыхивает азарт. Да. В записях Ривера говорилось, что во времена работы тюрьмы она была полностью мужской.

— Забавно, наверное, видеть здесь женщину, да? — говорю я в тишину. — Видишь антенну на полу? Если подойдешь к ней близко, она подаст сигнал. Мы поймем, что ты здесь.

Ответа нет.

— Мы пытаемся связаться с Джеймсом Дьюхарстом. Он отбывал здесь срок. Ты его знаешь? У нас для него есть очень интересные новости.

Ничего.

Одно дело, когда расследование оказывается пустышкой — такое бывает. Другое — так жалко провалиться на глазах у человека, которого отчаянно хочется впечатлить. Я не понимаю, почему мне так важно доказать Чарли, что это не детская игра, но ощущение скребет по ребрам.

— Можно вопрос? — Чарли опускает камеру, чтобы я хорошо видела его лицо.

— Конечно.

— Вот эта штука…

Я киваю.

— «Овилус пять».

— Да, она. — Он проводит рукой по челюсти. — Если бы ты не знала предысторию этого места, слово «пол» ты бы истолковала совсем иначе. Верно? Это чистая догадка.

— Ты говоришь так, будто все люди на Земле не живут с предвзятостью, — я склоняю голову, не уходя от критики. — Но у нас есть методы, которые стараются свести ее к минимуму. Например, метод Эстеса, где…

Над нами раздается громкий лязг, и сердце подпрыгивает к горлу, я вздрагиваю.

— Что это было? — шипит Чарли, направляя камеру на источник звука.

— Ты это всерьез спрашиваешь?

— Здание осело, или…

Я щурюсь.

— Призраки, идиот.

— Но…

— Призраки. Этому зданию больше ста лет. Думаю, оно уже давно осело.

Он хмурится.

— Так старые здания не работают. Должно быть разумное объяснение.

— Это могут быть перепады давления из-за нестабильной погоды снаружи. Может, в вентиляции енот. Может, проблемы с конструкцией. Но это могут быть и призраки. Поэтому мы никогда не рассматриваем один источник данных в отрыве от остальных. Мы это обсуждали, Чарли.

На его лице мелькает что-то похожее на тревогу, когда он смотрит на оборудование, потом на меня, будто боится, что этот разговор портит выпуск. Или, по крайней мере, станет головной болью при монтаже. Он не понимает, что попытки развенчать странные явления — часть того, чем мы с Ривером занимаемся на съемках.

Я тяну шею вверх.

— Если ты хочешь пообщаться, можешь коснуться одного из наших приборов?

Ответная тишина сжимает голову обручем, и я щиплю переносицу. По части энергии этот блок выжат досуха. Я снова поворачиваюсь к камере.

— Думаю, пора сменить локацию, — говорю я и Чарли, и объективу. — Перед смертью Джеймс Дьюхарст, по слухам, работал на кухне «Черной Магнолии», иногда отрабатывая там до двенадцати часов подряд. Возможно, его дух до сих пор обитает там.

— Режем? — спрашивает Чарли.

— Нет, пусть пишет. Не хочу ничего упустить.

Я снимаю «РЕМ Под» и убираю его в рюкзак, потом подхватываю шарик.

— Держи. — Чарли протягивает диктофоны стопкой; его пальцы задевают мои, и следом тянется опасное тепло. Я бросаю их в сумку и засовываю руки в карманы.

Он позволяет мне вести, пока петляем по тюрьме в поисках кухни и возвращаемся в исходный атриум с расходящимися коридорами. Я смотрю налево, потом направо, потом через плечо на Чарли.

— Как думаешь, куда?

— Твоя догадка не хуже моей.