Он убирает прядь темно-каштановых волос за плечо и задерживает пальцы у ключицы, между его прикосновением и кожей только кремово-белый облегающий трикотаж.

— Ты такая чертовски красивая, что иногда больно смотреть.

Я снова прижимаюсь к его рту, сдерживая дрожащий вдох в груди. Он говорит, что на меня больно смотреть, но иногда кажется, что он единственный, кто вообще смотрит. Единственный, кто по-настоящему меня видит.

— Что мы делаем? — шепчет он, рука запуталась в моих волосах, носы соприкасаются.

— Думала, биологию ты сдал на отлично, — фыркаю я.

— Я не это имел в виду…

— Чарли… — его имя шепотом застревает в горле, когда он поднимает взгляд и встречается со мной, и в груди взрываются фейерверки. Бедра сжимаются вокруг его талии. Я знаю, чего он хочет: четких линий, ясных определений и аккуратного списка переменных, на которые можно опереться. Но я не могу дать ему этого. Не сейчас. Слишком много. — Ты слишком много спрашиваешь, Цветочный Мальчик.

Я не знаю, что еще сказать, поэтому просто показываю. Снимаю топ через голову и бросаю на пол. Его грудь поднимается и опускается, дыхание учащается, пока он впитывает каждый новый сантиметр меня, не прикрытый кружевным бра, словно не до конца верит, что это происходит. Его кадык медленно дергается, когда он сглатывает.

Но он чересчур вежлив для собственного же блага. Внизу живота завязывается узел раздражения. Почему он не прикасается ко мне? Язык у него был куда смелее.

Я беру его руку и прижимаю ладонь между грудей, позволяя почувствовать бешеное сердцебиение, и тихо прошу:

— Я этого хочу, Чарли.

Он хмурится и медленно качает головой, но тело выдает его, когда он подается ближе, большой палец скользит по коже.

— Но ты ждешь.

Комок поднимается под ключицами. Никогда еще ни один парень не боролся так отчаянно за мои границы, а не против них.

Я криво улыбаюсь, обхватываю ладонью его затылок, губами задевая его губы.

— Есть и другие вещи, которые мы можем сделать.

Волшебные слова, разрушающие чары.

Его рот снова на моем — жадный до вкуса, когда он дергает мои бедра вперед, стирая последний зазор между нами. Комод дрожит под моим сместившимся весом, что-то с грохотом падает на пол, но мы не останавливаемся, чтобы посмотреть. Влажный и отчаянный, он бормочет что-то вроде «скажи, если захочешь, чтобы я остановился» у моей шеи, целуя вниз — облизывая, втягивая, прикусывая. Я лихорадочно киваю, выгибаясь к нему, теряясь в ощущениях.

— Черт, Вин, — стонет он. — Я так хочу довести тебя.

Моя жадная потребность сжимается до булавочной головки, когда его рот смыкается вокруг соска, втягивая его через тонкое кружево бра. Он спускает вторую бретельку, позволяя ей соскользнуть по руке, и накрывает обнаженную грудь ладонью, сжимая другой сосок между большим и указательным пальцами. Одним быстрым движением он расстегивает застежку на спине, и легкая ткань падает.

Его рука исчезает под юбкой, скользя по внутренней стороне бедра до складки у бедра, там, где мне больше всего нужен его контакт.

— Руки можно? — бормочет он у выпуклости груди, и я киваю.

С кружащим теплом его губы снова смыкаются вокруг соска, кончик языка дразнит и обводит набухшую кожу.

— А рот?

О боже. Я растекаюсь лужицей на его комоде и выдыхаю:

— Да.

Он снова дергает меня вверх, ладонью сжимая ягодицы. Я целую и покусываю его шею, краду собственные реакции и складываю в память каждый сдавленный звук, который он издает, прежде чем падаю назад и меня ловит его мягкий матрас. Я поднимаюсь на локтях, пока он нависает надо мной, и тянусь между нами, задирая его футболку. Он помогает, одним плавным движением снимая ее через ворот. Я лениво провожу пальцами по его прессу, позволяя ногтям скользить по коже, и он вздрагивает.

Я склоняюсь под его бережным вниманием, каждый мой сантиметр отчаянно хочет каждого его сантиметра, не верится, что мы так долго к этому шли. Притупленные нуждой, ноющие между бедер, причины держать его на расстоянии кажутся несущественными, когда он так чертовски хорош вблизи. Он оставляет самый нежный поцелуй над пупком, играет с молнией сбоку юбки и замирает.

Пальцы касаются светлых пятнышек на внутренней стороне колена.

— Это что?

— Просто танцевальные синяки.

— И ты не попросила меня поцеловать их, чтобы прошло? — поддразнивает он, но я смотрю на него в недоумении. — Мама так говорила, когда я в детстве ушибался, — объясняет он.

— А. — Я никогда такого не слышала. Неудивительно. Моя мать больше заботилась о собственных ранах, чем о моих. — Буду знать на будущее.

— Угу, — гудит он и оставляет один, второй, третий нежный поцелуй на моей ноге.

По одному за каждый крошечный синяк.