— Ты убираешься, Вин, — фыркает он.

— Я в порядке, Чарли. Честно. Не переживай за меня. — Я выдавливаю улыбку и ополаскиваю бутылку. После такой недели у меня нет сил на светскую болтовню. На вопросы о том, откуда я, как там дома. Я хотела провести этот вечер с ним.

— Ты уже познакомилась с моим другом Малкомом? Думаю, тебе понравится его девушка. Они как раз в…

— Наверное, я просто не в настроении общаться. — Тянусь выбросить бутылку, но Чарли перехватывает. Его теплая ладонь накрывает мою, и у меня перехватывает дыхание от того, как хорошо ощущается даже это мимолетное прикосновение. Я поднимаю глаза.

— А в каком ты настроении? — спрашивает он тихо.

Наверное, это игра света на его линзах: взгляд скользит к моим приоткрытым губам и тут же отскакивает. Честный ответ вспыхивает в голове рваными сценами, но все они начинаются одинаково: я и Чарли, наедине. Оказывается, даже четыре с половиной процента алкоголя достаточно, чтобы плохие идеи казались заманчивыми. Я отпускаю бутылку, словно она раскаленная, и все слова в голове слипаются.

Он разворачивается и выбрасывает ее.

— Хочешь отсюда уйти? Можем сделать что-нибудь другое. Или я провожу тебя в общежитие, если хочешь.

Мое общежитие. Одни. Мы вдвоем. Соседка в Остине до завтра. Сердце грохочет так, что заглушает шум вечеринки.

Я веду взглядом по выразительному изгибу его шеи, по плечу, по руке и щипаю себя за бедро так, что наверняка останется синяк, лишь бы набраться смелости сказать хоть слово.

Нам нельзя. Правда? А он вообще этого хочет?

Я сглатываю.

Неужели один поцелуй так уж страшен? Он все разрушит?

Из соседней комнаты доносятся восторженные крики и выдергивают меня из буйной фантазии, словно окунают в ледяную воду. Следом включают новую песню Бейонсе, а Чарли все так же выжидающе смотрит на меня.

Я плохо лажу с людьми. И с чувствами тоже. Зато танец всегда давался мне легко. Когда разум, тело и сердце живут на разных страницах, будто меня сшили из несочетаемых частей, он снова собирает меня в целое. Мир стихает, пока я вся не превращаюсь в музыку и движение, отсекая все остальное, чтобы просто быть. Это единственный момент, когда я чувствую контроль.

Я улыбаюсь, потому что догадываюсь, что он скажет.

— Потанцуй со мной.

Он морщится.

— Э-э, но я не…

— Ну конечно, — перебиваю я. Не дав закончить, хватаю его за руку и тяну из кухни. — Все танцуют, Чарли.

Гостиная забита. Наверное, где-то приоткрыты окна: сквозь запах пота и алкоголя чувствуется резкий осенний воздух. В темной комнате вспыхивают разноцветные огни, я протискиваю нас сквозь движущиеся тела, музыка такая плотная, что дрожат кости. Я отпускаю его руку и начинаю двигаться.

Ни точности, ни выверенности, которые я годами оттачивала перед зеркалами студии, здесь нет. Только инстинкт, движение так, как приятно. Свободнее, текучее, невесомее — вопрос и ответ, пока тягучий ритм прокатывается сквозь меня.

Чарли почти не покачивается.

Он опускает уголки губ и качает головой, без слов повторяя, что это не его. Я беру его руки в свои и веду, как марионетку, поднимая их, пока змейкой приближаюсь к нему. В награду он дарит едва заметную усмешку. Я отпускаю одну руку, второй отправляю себя в разворот, оставаясь к нему спиной, и наконец освобождаю его.

— Тазом двигать не запрещено, — кричу через плечо, показывая пример. — Ты видел «Грязные танцы»! Не усложняй.

Он склоняется так близко, что его губы почти у моего уха, и говорит тихо, только для меня:

— У тебя это выходит куда лучше, чем у меня.

По мне пробегает дикая искра, я улыбаюсь.

— Не притворяйся, будто не знаешь, как хорошо ты выглядишь.

— Спасибо за комплимент. — Самодовольный смешок ласкает шею, и по спине пробегает дрожь. — Но я все равно не танцую.

Стиснутые в потной плотности безымянных тел, освещенные лишь вспышками светодиодов, мы будто становимся анонимными. Как фон в чужой главной сцене, который забудут, едва режиссер крикнет «снято». Идеальная маска, за которой можно спрятаться.

— Почему ты такой скучный, Чарли? — прожорливый гул в груди кричит, что он самый интересный человек из всех, кого я знаю, а смелость отращивает еще пару зубов. — Если ты не хочешь танцевать со мной, уверена, найдется кто-нибудь другой.

Я отстраняюсь всего на миллиметр, прежде чем он дергает меня обратно.

— Этого ты хочешь? — шепчет он, кладя ладонь спереди на мою тазовую кость, пальцы вжимаются в плоть.

— Да, — выдыхаю я, накрывая его руку своей. Хватка усиливается. Я прикрываю глаза и откидываю голову, криво усмехаясь. — Тебя это злит? Мысль о том, что меня трогает кто-то другой?

Его вторая рука ложится мне на живот. Она жжет дорожкой, медленно поднимаясь вверх, повторяя изгиб тела, пока я втягиваю воздух.

— Да, — рычит он. — Это, блять, бесит меня, Вайнона.

— Что? — выдыхаю я.