Мы с Чарли оба заядлые любители флирта, и от этого наша дружба становится особенно занятной.

Стоило понять сразу, в тот момент, когда он подарил розу. Ему — когда я тут же дала прозвище. Я знаю его уже два с половиной месяца, но до сих пор не решила, это его универсальная черта или он приберегает ее специально для меня. Для меня — точно так. В нем есть что-то такое, с чем невероятно приятно играть.

Мое слабое место — его глаза.

Приглушенно-голубые, с насмешливым серым оттенком, как пасмурное небо, которое он обожает. Цвет и фактура идеально залитого катка у кампуса — того самого, где он хотел держать меня за руки. Эти глаза находят меня. Когда он входит в комнату. Когда пытается уловить мою реакцию на чьи-то слова. Через плечо, когда мы сдерживаем смех, предназначенный только нам.

Это наша игра — кто подкинет более грязный намек, кто первым заставит другого покраснеть. Все это совершенно нормально, абсолютно платонично и ничуть не стирает карандашные границы между нами.

Мужчины, которых я знала, доказали, что им нельзя доверять. Ни мой неверный отец, который был в нашем доме скорее призраком, чем родителем. Ни старший брат со всей его яростью. Ни парни из родного города, с которыми училась, — для них я была лишь развлечением.

То, как безопасно мне с Чарли, не может длиться вечно.

Или может?

Иногда по ночам я думаю о нем. Но образ его губ у моей шеи, то, как это ощущается в воображении, — это максимум, который я себе позволяю. Дружить — менее рискованно.

Друзья.

Это слово я выбрала сама, и он согласился несколько месяцев назад. Но чернила в этом соглашении имеют привычку расплываться, когда мы остаемся наедине. Поэтому мы продолжаем играть где-то в серой зоне.

Мы созваниваемся каждый день, пока я на каникулах на День благодарения в Канзасе. Я говорю Чарли, что здесь уныло и скучно, что этот уставший город меня душит. Семье рассказываю, будто работаю с напарником над групповым проектом, чтобы не задавали лишних вопросов. Но на самом деле его голос, как бальзам. Напоминание о том, что эта жизнь, где я проваливаюсь в продавленный матрас, пока в соседней комнате ругаются папа и старший брат Патрик, не навсегда. Мне есть куда возвращаться.

Созвониться получается только поздно вечером в День благодарения. Я говорю, что праздник вышел скромным и спокойным, а потом слушаю, как он перечисляет бесконечные гарниры, которые готовила его мама, и рассказывает о футбольной вражде, расколовшей всю семью Розенхот надвое: болельщики Ковбойз против Иглз — наследие северо-восточных корней его отца.

Я не рассказываю, как вся та глупая чушь, из-за которой папа и Патрик грызлись всю неделю, наконец выплеснулась наружу, и брат смахнул со стола блюдо с пирогом, разбив его вдребезги, прежде чем вылететь из дома. Не говорю, как мы продолжили вечер, делая вид, что ничего не случилось, пока офицер Кэхилл не позвонил и не сообщил, что Пата задержали за вождение в нетрезвом виде. Снова. Не говорю, как мама умудрилась свести все к себе, свернувшись на диване с орущим телевизором в три часа дня и больше не вставая. Я не говорю, как разогрела в микроволновке миски с холодными макаронами с сыром для меня и Ривера, и мы ели их на заднем крыльце, пока папа уехал в участок, а индейка так и осталась сырой на столешнице.

И не говорю ему, что единственным, что сделало эту поездку хоть сколько-нибудь стоящей, стала находка идеального завершающего штриха для его подарка на день рождения.

В субботу перед началом занятий Чарли и его сосед Гаррет собирают у себя дома друзей. Ничего особенного, говорит он. Но уже на девятой минуте из десятиминутной прогулки от моей двери до его я слышу вечеринку раньше, чем вижу ее. Прийти с подарком было глупой идеей. Кто вообще является на студенческую тусовку с подарочным пакетом? Я прикусываю щеку и прячу смущение за спину.

Внутрь меня впускает хорошенькая миниатюрная блондинка с огромной грудью. Не увидев Чарли сразу, я сворачиваю направо, иду по неосвещенному коридору и нахожу его комнату в самом конце, избегая необходимости натягивать вежливые фальшивые улыбки незнакомым лицам.

Проскользнув внутрь, я прикрываю за собой дверь. Здесь шум глохнет. Пахнет им — свежо, землисто, резко. Яблоко, в которое хочется вонзить зубы. Словно десятки застывших светлячков, гирлянда новогодних огней вьется по деревянным перекладинам изголовья кровати, давая ровно столько света, чтобы ориентироваться. Я ставлю пакет на смятое зеленое покрывало в клетку.

— Если ты решила покопаться в моем ящике с бельем, то шутка не удалась — оно все грязное.

Мягкий, сладкий, как нагретый солнцем мед, голос пробегает у меня по позвоночнику, и я резко оборачиваюсь. Чарли стоит в дверях, скрестив руки. Волосы цвета корицы растрепаны сильнее обычного, будто он весь вечер их теребил.

— Придется снимать с меня то, что сейчас надето.

Я превращаю фырканье в заинтересованный взгляд, приподнимая бровь.

— Смело предполагать, что мне нужна чистая пара.