Каждая избегающая косточка во мне хочет заорать «нет». Хочет умолять его оставить прошлое в прошлом, настаивать, что говорить больше не о чем. Правда не сделает ему легче, так какой смысл ворошить все заново? Я стараюсь не думать о том, когда звонила ему в последний раз.

Но я не хочу снимать одна.

Я и сама себе не верю, когда выдавливаю:

— Ладно. Хорошо.

Может, к тому времени, как мы закончим, я наскребу достаточно крошек смелости, чтобы быть с ним честнее, чем в прошлый раз. Хочется верить.

С его лица сползает напряжение. Он проводит ладонью по рту, стирая искренность. Кивает в сторону, откуда мы пришли.

— Мне тоже нужно сначала расставить свое оборудование. Это недолго, если, конечно, я снова не нарвусь на застрявшие двери.

— Тебе помочь? — вырывается раньше, чем я успеваю решить, правда ли хочу это предложить.

Я закусываю губу, бросая взгляд туда, где сработал кошачий шарик. Мне не по себе оставлять того, кто хотел поиграть, словно он может ускользнуть, стоит отвернуться. Но еще сильнее выбивает из колеи мысль остаться одной в этой комнате.

Чарли долго, мучительно долго смотрит на меня, ничего не говоря. У внешних уголков его глаз проступают тонкие морщинки, брови сходятся. Словно он застрял в собственной голове и пытается понять, реально ли все это или ему снится сон, от которого он вот-вот проснется, наполовину помня, наполовину надеясь, что это правда.

— Конечно, — говорит он.

Я стряхиваю дрожь, пробегающую по рукам, и решительно иду вперед, выводя нас из этого блока камер.

— Ты знаешь, куда идти?

Я оглядываюсь через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть его ямочки — впервые за очень, очень долгое время. Моему животу совершенно не полагается так предательски сжиматься. Он возится с лямкой рюкзака и не видит, что я это замечаю.

— А ты как думаешь, Вайнона?

Я иду дальше, сражаясь с крошечной улыбкой.

— Тогда пошли. Призраки злятся, если заставлять их ждать, — говорю я сухо.

Он легко догоняет меня.

— За мной.

Я даже не спрашиваю куда. Мы в полуразвалившейся, заброшенной тюрьме. Здесь не важно «куда». Все вокруг одинаково гниет.

Молча пробираемся через грязную тюрьму, пригибаясь под свисающими проводами и обходя битое стекло. Чарли ведет нас обратно в атриум, через который мы вошли, затем по коридору, где впервые столкнулись. В конце нависающего прохода — тяжелая металлическая дверь. Я задерживаю дыхание, легкие сжимаются, пока Чарли тянется к ручке, и выдыхаю только тогда, когда дверь со скрипом, нехотя, открывается. На нас накатывает густой, влажный воздух.

Не могу сказать, что раньше бывала в тюрьмах, но «Побег из Шоушенка» я видела не меньше сорока шести раз. Мы на тюремном дворе. Колючая проволока отделяет дорожку перед нами от остальной территории. Чарли жестом предлагает пройти первой, и когда кроссовок хрустит гравием, я задираю голову к дымному небу.

В нескольких метрах впереди стоит караульная вышка. Она совсем не такая продвинутая, как современные, и вмурована прямо в крепкую кирпичную стену. Нет, эта выглядит как образец наглого инженерного самомнения: приземистая, тяжелая комната с окнами, балансирующая на тонких металлических ногах, покрытых ржавыми веснушками. Готова поспорить, при сильном ветре она еще и качается.

Чарли тяжелым ботинком проверяет нижнюю ступень зигзагообразной лестницы, несколько раз перенося вес. Когда вся конструкция не рушится сразу, он одобрительно кивает и машет мне.

— Сюда.

Пульс срывается в галоп, но тело отказывается двигаться. Оно уговаривает меня: здесь безопаснее, на ровной земле, где гравитация не прикончит тебя из-за одного неверного шага. Что Ривер будет делать без тебя?

Моя нерешительность, должно быть, написана на лице. Уголок губ Чарли дергается.

— Только не говори, что охотница за призраками боится высоты.

— Просто пытаюсь вспомнить, когда в последний раз делала прививку от столбняка.

Если я не полезу, опозорюсь еще больше. Стиснув челюсть и ровно дыша носом, я делаю первый шаг. Вцепившись в облезающие перила, делаю второй, третий. Чарли идет за мной.

Мы поднимаемся.

— Ты как? — окликает он сзади, давя смешок в горле.

— Нормально.

Если я сорвусь и разобьюсь, просто оставлю младшего брата одного выживать в этом мире. Подумаешь.

Налетает ветер, и, господи, черт возьми, я была права. Конструкция движется подо мной, желудок сжимается. Будто возмущенная нашим вторжением, металл визжит и скрипит, протестуя против каждого шага. Но я продолжаю идти. И не смею смотреть вниз, пока мы петляем к вершине.

Еще один пролет. Дыхание сбивается, бедра наливаются свинцом. Может, позже в этом месяце мне стоит присоединиться к студентам на неделе общей физподготовки. Продираясь через жжение, я подтягиваю правую ногу, но прежде чем ступня опускается на решетчатый металл, сбоку вспыхивает тепло. Большая ладонь Чарли ложится мне на бедро.

— Смотри под ноги, малышка, — тихо говорит он.