Я опускаю взгляд. В ступени под поднятым кроссовком — дыра. Я обхожу ее, и до нас обоих одновременно доходит, что он только что сказал. Как меня назвал. И что его рука все еще лежит, защитно обнимая изгибы моего тела.

— Прости, — шипит он, отдергивая руку так, будто обжегся.

Сердце застряло у меня в горле, и когда я пытаюсь отмахнуться, выходит скорее «ниничего», чем нормальное слово. То, как раньше ощущались его руки на других частях моего тела, я бы не забыла, даже если бы захотела. И Чарли не был бы Чарли, если бы не заботился о тех, кто рядом.

Мышечная память. Вот и все. Неудобная, глупая физиологическая реакция. Откат к прежней жизни. Я отталкиваю вопрос, шевелящийся на задворках сознания: называет ли он теперь так кого-то еще? Это не мое дело.

Призрак отпечатка его ладони сопровождает меня до самого верха. И уже там я понимаю, почему команда высадила его здесь — сегодня он отвечает за фото.

С платформы открывается идеальный круговой обзор на многие километры во все стороны. Набухшее влагой небо набрасывает мрачный, безжизненный фильтр на пасторальный пейзаж, россыпь фермерских домов, далекий белый шпиль, теряющийся в кронах деревьев, и на «Черную магнолию» у меня за спиной. Чарли негромко мычит, осматривая наблюдательный пост, и толкает просевшую дверь, когда мы заходим внутрь.

Окна здесь на каждой стене — должно быть, стекла толстые, раз ни одно не разбилось за все годы запустения. Внутри пусто: опрокинутый стул, шаткий стол и толстый слой грязи. Потянув за раму, Чарли с усилием распахивает одно из окон и сбрасывает рюкзак с плеча.

Джинсы обтягивают его бедра, когда он приседает, удерживая сумку на колене и роясь внутри. Последние два года явно пошли ему на пользу — он нашел еще больше способов отточить тело, нарастить мышцы. Мой взгляд скользит по широким плечам, по очертаниям бицепсов под тонкой рубашкой, надетой поверх футболки и закатанной до локтей. Он достает сложенный штатив, и мое внимание дергается.

Опять эта проклятая рука.

Его странные, костлявые костяшки, которые мне всегда нравились; то, как вены выступают и разветвляются под кожей, словно топографическая карта; аналоговые кожаные часы, которые отец подарил ему на восемнадцатилетие.

Вспышками, рывками, эта рука прокручивается у меня в голове задом наперед: сжимающая мое бедро, когда мы ехали к его родителям в тот последний День благодарения; держащая мою ладонь, когда мы шептали обещания в Поэтическом саду Ботанического сада; исследующая каждый сантиметр моего тела, пока мы прижимались друг к другу, а все остальные потные незнакомцы на внезапной вечеринке у Гаррета растворялись на заднем плане.

Чарли поворачивается, и у меня по-глупому перехватывает дыхание. Он протягивает штатив.

— Думаю, ты знаешь, что с этим делать.

Я вытираю вспотевшие ладони о шорты и резко выхватываю его, морщась. Надо взять себя в руки.

— Очевидно.

Раздвигаю ножки и вопросительно приподнимаю бровь.

— Засесть тут и снимать фото и видео не очень-то похоже на погоню.

— Нет. В основном сидишь и ждешь. Но это все равно важно, — он вздыхает, и мне кажется, я улавливаю нотку раздражения.

Мне не уместно лезть в детали, но он старший из троих — ему всегда было не по себе, когда он не главный. Я фиксирую последний замок, и он подает камеру, чтобы закрепить ее на штативе.

— Есть региональная организация по экстремальной погоде. Каждый год они проводят конкурс на лучшую фотографию шторма и лучшее видео. Победителю дают приличные деньги, а они нам почти всегда отчаянно нужны. Погоня — удовольствие недешевое. В этом году мы уже сменили три лобовых стекла.

Он достает из сумки айпад, проводит пальцем по экрану. Костяшками проводит по челюсти и поворачивается на запад. В его чертах появляется сосредоточенная, красивая жесткость, и я замечаю едва заметные «гусиные лапки» у глаз. Они придают ему ту самую раздражающую благородность, которую возраст дарит большинству мужчин.

— Этот сезон вышел так себе, — бормочет он. — То выбираем не ту супер-ячейку, то вообще ничего не происходит. То техника глючит, и запись пропадает. Полоса невезения. Но сегодня условия почти идеальные, и отсюда у меня будет хороший обзор, где бы шторм ни решил что-нибудь сбросить.

Он ставит айпад на стол, закрепив его на складной подставке. На экране — какая-то радарная программа. Но, наблюдая, как он листает экраны, включает и выключает слои, я понимаю, что она в тысячу раз сложнее той, которую я иногда смотрю в телефоне. Закончив настройку, он берет штатив с камерой и разворачивает его в сторону темнеющего неба.

Как ни зловещ цвет, с виду оно спокойное. Трудно представить, что облака вот-вот разразятся хаосом. Чем этот шторм так многообещающ для него? Я косо смотрю на Чарли.

— Напомни. Как вообще образуются торнадо?

Он цокает языком, и единственным отклонением от его сосредоточенного взгляда на радар становится крошечная улыбка.

— Ты же выросла в Канзасе, Винни. Разве не должна знать?