— Это все по-настоящему, — продолжает он. Я никак не могу понять, то ли он нервно тараторит, то ли искренне пытается оправдать свой выбор. — Мы собрали команду поддержки и еще одного парня для погонь, Чада. У нас неплохая аудитория… — я сглатываю усмешку, чтобы не выдать, что все это и так знаю. Повелители бурь уже подбираются к тремстам пятидесяти тысячам подписчиков, и это слегка больше, чем «неплохая». — Нас даже брали на интервью для пары статей. Одна журналистка из Бостона сказала, что ее жених вообще большой фанат. Он какой-то там… рыбак? Фермер? В общем, он был в полном восторге от всей этой погодной темы.

Мы окончательно проваливаемся в режим нервной болтовни.

Живот неприятно сводит. Раньше именно со мной он мог спокойно молчать.

— А ты? Что случилось с танцами?

— Ну, ты же знаешь, как говорят, — отвечаю я без эмоций. — Кто сам не умеет, тот учит.

— Но я помню, ты же…

— Я работаю в старшей школе Уинслоу, — перебиваю, потому что не хочу слушать утешительные глупости о том, что с «умеет» у меня никогда не было проблем. Он слишком многого не знает. — Помощник преподавателя танца. Привидения — это так, для удовольствия. Еще маленький веб-сериал есть.

Молчание проходит с нами несколько шагов, и я различаю контур двери под шаткой лестницей у дальней стены. Он потирает угол челюсти, будто уже давно обдумывает следующий вопрос.

— Я и не думал, что ты веришь во все такое, — говорит Чарли.

— Я так понимаю, ты — нет, — парирую я, и в голосе появляется колючая острота, как у розовых шипов. Защитная реакция от слишком жадных пасущихся. История о том, как я оказалась в этом странном новом мире, принадлежит только мне. Один вопрос повлечет за собой другой, потом третий и в итоге мы неизбежно вернемся к Риверу. При мысли о том, что кто-то будет лезть в жизнь моего младшего брата, во мне все каменеет. Мы туда не пойдем.

— Если бы были железные доказательства, я бы поверил, — рассуждает Чарли. — Но все, похоже, объясняется наукой. Или тем, как люди интерпретируют то, что хотят интерпретировать.

В груди поднимается почти рычание. Люди верят во что угодно, даже не видя этого: в богов, в добро и зло, в гравитацию, темную материю, любовь. Почему же именно призраков всегда поливают таким дерьмом?

— Ты имеешь право на мнение. Даже если оно неверное.

Его смех действует на меня как разряд тока; я привыкла, что люди обычно сопротивляются сильнее.

Небольшое окошко в тяжелой металлической двери бросает на пол тусклую полоску света, когда мы подходим ближе.

— Момент истины, — бормочет Чарли, сжимая массивную ручку. Одного хорошего рывка хватает, и дверь поддается. Облегчение разливается по телу.

— О, слава богу, — выдыхаю я.

Чарли приоткрывает дверь, и внутрь тут же проскальзывает ветерок; прохладный воздух холодит липкую кожу. Низко нависшие серые тучи, как пуховое одеяло, душат любые попытки солнца пробиться — темнее, чем утром. Шторм надвигается.

— Вон там, — Чарли указывает в сторону тюремного двора. — Видишь?

Как и обещано, участок сетчатого забора у дальнего входа осел в заросшей траве. Ничего сложного — перелезть можно. Это наш выход. И, скорее всего, путь, по которому Ривер проник внутрь.

— Отлично. Выход, — я пытаюсь вытереть вспотевшие ладони о передок шорт.

Чарли присаживается на корточки и подбирает валяющийся камень из земли снаружи; рюкзак при этом дергается. Он вставляет камень в проем и, не позволяя двери снова захлопнуться под собственным весом, подпирает ее.

— Вот. На всякий случай.

— Спасибо.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Чарли смотрит на меня, пока я гляжу на угольно-серое небо. Я ощущаю это кожей, как гул энергии вокруг. Так бывает, когда долго находишься на чьей-то орбите — его притяжение отпечатывается в костях. Я избегаю его взгляда.

— Думаю, на этом все, — говорит Чарли, засовывая руки в карманы.

Он прав. Все. Мы договорились найти подходящий выход. Мы его нашли. По дороге даже перекинулись вежливой болтовней, догоняя жизни друг друга. На этом наш путь должен разойтись.

Так почему мне так трудно его отпустить?

Может, Чарли был прав, предлагая нам наверстать упущенное. Работа — лишь верхушка айсберга, а мы были ошеломлены тем, как изменились с последнего разговора. Что еще о нем мне теперь неизвестно? Какие еще следы его жизни без меня я смогу высечь из камня, если украду еще несколько минут?

Я ушла не потому, что мне было все равно. Я не смогла остаться именно потому, что мне было не все равно.

— Вайнона, я…

— Ты…

Мы начинаем говорить одновременно, но гулкий, громовой скрежет металла по металлу прокатывается по пещерному тюремному блоку, и у меня дыбом встают все волосы. Я резко оборачиваюсь: сначала налево, потом направо. Достаю телефон. Сообщений от Ривера нет — он еще не вернулся. Грудь вздымается рваным вдохом, когда я закрываю глаза и прислушиваюсь к телу. Все чувства выкручены на максимум: бешеный пульс, разогревшаяся кожа, слух, натянутый до предела, сжатый, как камень, желудок.

Знание.

Здесь с нами кто-то есть.

— Ты это слышал? — бормочу я.