Когда возвращаюсь, в коттедже стоит гнетущая тишина. Я завариваю чай и сажусь за кухонный стол. Руки дрожат. Я отказалась от полной стоимости. Наличными. От суммы, которая решила бы все мои проблемы. Я могла уйти, открыть свое дело, снять жилье в Глазго…

Но продать им означало бы предать остров, отца и все, над чем я работала с самого приезда. Интересно, что бы он обо всем этом подумал.

Я опускаю руку в сумку и достаю сложенное письмо. Сердце ударяется о ребра. Я избегала читать его с тех пор, как нашла. Меня разрывает между странным осознанием, что это последние слова, которые отец когда-либо мне скажет, и паническим страхом. Вдруг там упреки и напоминания обо всех моих ошибках?

Дрожащими руками я разворачиваю лист.

Я не жду, что ты прочитаешь это письмо, но все равно хотел его написать. Тебе наверняка многое обо мне рассказывали, и когда-то большая часть была правдой. Но я уже давно не пью и думаю о тебе каждый день. Жаль, что я не поступил иначе. Жаль, что не боролся упорнее за право остаться в твоей жизни, а спрятался от того беспорядка, который сам в ней устроил.

Я не могу изменить прошлое. Тот человек, которым я был, тот отец, которого ты помнишь, — это больше не я. Но я понимаю, что в это трудно поверить. И твоя мать имела полное право защищать тебя.

Переезд на Бенруар спас мне жизнь. Здесь я смог перевести дух, работать и стать человеком, с которым мне не стыдно жить. Остров ничего от тебя не требует, но взамен отдает все, если ты позволишь. Здесь я обрел покой, которого не знал больше нигде.

Я желаю тебе, Матильда, одного: найти счастье. Каким бы оно ни было и где бы тебя ни ждало. Как бы ни выглядело. Ты его заслуживаешь.

Если однажды ты окажешься здесь, если жизнь приведет тебя на север и это письмо попадет тебе в руки, я надеюсь, ты увидишь то же, что вижу я. Не дождь, не ветер и не то, как далеко отсюда до всего остального. А то, как по утрам свет ложится на воду. Как люди приходят на помощь, когда случается беда. Как можно получить прощение, если дать себе шанс.

Чайник всегда будет ждать тебя на плите.

С любовью навсегда,

Папа.

Слова расплываются перед глазами. Я прижимаю основания ладоней к глазам, но слезы все равно прорываются — горячие, стремительные, несущие в себе всю скорбь, которую я носила с того дня, как узнала о его смерти. Не скорбь по отцу, которого, как мне казалось, забрал алкоголь. Скорбь по человеку, которого я так и не успела узнать. По тому, кто ухаживал за садом, строил планы на джин и верил, что однажды я все-таки окажусь здесь. По человеку, которого знали и ценили Сьюзен и Малкольм.

К тому времени, когда слезы стихают, чай уже остыл. Я бережно складываю письмо и убираю обратно в блокнот. Потом хватаю ключи. Мне нужно вернуться в дом Бенруар.

Когда я снова захожу в кухню, оказывается, Финн и Джорджия превратили ее в штаб. Малкольм стоит в углу с тремя бутылками — виски, джином и чем-то бледно-сиреневого цвета. Он наливает понемногу в разномастные кружки и нюхает. Одну протягивает Дервле, примостившейся на краю кухонной скамьи. Она опускает нос к кружке, принюхивается и морщится.

— Слишком много? — посмеивается Малкольм и что-то записывает в блокнот рядом с бутылками.

— Не понимаю, с какой стати Глен-Мор должен решать, какую историю рассказывать о Бенруаре, — громко и четко говорит Джорджия. Она поправляет очки и поднимает голову. — О, привет, Тильда. Удалось раздобыть брауни?

— Ой. — Я показываю пустые руки. — Прости, совсем забыла.

— Ничего страшного. — Она переводит взгляд на Финна. — Так. Нам нужно действовать.

Финн стоит, прислонившись к плите «Ага», скрестив руки на груди. Его взгляд встречается с моим, и он улыбается.

— Ты в порядке? — беззвучно спрашивает он, когда Джорджия отворачивается.

— Потом расскажу, — тихо отвечаю я. — Но да.

Я киваю и понимаю, что действительно в порядке. Правда.

— Они уже все решили, — продолжает Джорджия. — Вот и пусть забирают свои автобусные экскурсии и модные стеклянные кубы. А мы сделаем то, чего не могут они.

— И что же? — Малкольм поднимает голову и ставит бутылку. Флора семенит к нему через кухню и получает почесывание за ушами.

— Расскажем правду, — наконец говорит Финн.

Все смотрят на него и ждут. Он меняет позу у поручня плиты и потирает лоб.

— Правду о тюленях. О ячмене бере, крофтах, кружках вязания. Обо всем чертовом острове. Не будем ничего приукрашивать. Покажем все как есть. Как мы здесь живем.

Дервла сияет.

— Я уже давно говорю, что нам нужно больше рассказывать о центре спасения тюленей. Можно привозить сюда людей, показывать им винокурню, возить на лодке смотреть дельфинов, а потом заезжать в центр. Они смогут купить порцию виски и заодно взять под опеку детеныша.

— И еще можно проводить занятия, — добавляет Джорджия, яростно строча в блокноте. — Прядение, пивоварение. Финн, ты мог бы…

Он рычит, и она поднимает обе руки.

— Ладно, возможно, просить тебя проводить занятие — это уже перебор.

При одной мысли об этом плечи Малкольма начинают подрагивать от смеха.