Он дал мне эти несколько секунд. Даже больше. В холодном амбаре потрескивали и поскрипывали старые доски, брезент над головой тихонько колыхался, а где-то в темноте по проселочной дороге проехал грузовик. Кто-то возвращался домой после самого обыкновенного вечера. Я заставила себя повернуться.

Мэтт стоял у самого входа, опустив руки вдоль тела и раскрыв ладони, словно хотел показать, что безоружен. А его лицо... Мне пришлось отвести взгляд, но я заставила себя снова посмотреть на него, потому что на этом лице отражалось все, что осталось от нашего разрушенного вечера. И какая-то жалкая, предательская частичка меня даже сейчас, даже когда я кипела от ярости, отчаянно хотела пересечь амбар и броситься в объятия единственного человека на свете, которому я не могла позволить себя обнять. Не сейчас. Не сегодня.

— Я думал, что защищаю тебя, — прошептал он.

— Я не просила меня защищать! — выкрикнула я гораздо громче, чем собиралась. Голос сорвался посреди фразы, взлетел к стропилам и вернулся ко мне уже каким-то жалким и тихим эхом. Я заставила себя вдохнуть. — Мне не нужен был опекун, Мэтт. Мне нужен был партнер. Это совершенно разные вещи. И ты не можешь сам решать, кем тебе быть, исходя из того, с чем тебе удобнее иметь дело.

— Мне не было удобно. Ничего из этого не было легко. Я занимался документами в два часа ночи, потому что не мог уснуть, представляя, как ты тонешь у меня на глазах и при этом продолжаешь улыбаться, лишь бы я ничего не заметил. — Он сделал шаг ко мне, и я позволила ему приблизиться. И возненавидела себя за это. — Всю жизнь я был человеком, который решает проблемы. Это не оправдание. Я знаю, что не оправдание. Но это правда. И правда в том, что, когда я увидел, какую неподъемную ношу ты тащишь в одиночку, все мои инстинкты кричали, что я должен забрать ее у тебя, пока она тебя не сломала. И я даже не остановился, чтобы задуматься, действительно ли мной движет любовь или я просто снова делаю единственное, что умею.

— Ты вообще слышишь себя? Ты только что признался, что отобрал у меня то, что принадлежало мне. Ты не разделил со мной тяжесть, Мэтт. Ты украл у меня возможность самой с ней справиться. Ты обошел меня, обратился в окружные органы, в какое-то ведомство, которое занимается грантами. Ты решил стать человеком, который ведет дела фермы Старлингов, вместо того чтобы оставаться мужчиной, который встречается с внучкой хозяйки этой фермы. И все потому, что какая-то часть тебя решила, будто мне нельзя доверить решение проблем моей собственной семьи. — Глаза уже жгло от слез, но я упрямо, отчаянно отказывалась плакать. Пока нет. Я еще не закончила. — Вот что ты на самом деле обо мне думаешь. В глубине души. Что я у нас веселенькая. Та, которая вместо того, чтобы решать проблемы, отшучивается. Та, за спиной которой приходится все делать, потому что, если рассказать мне прямо, я могу не справиться.

— Я вовсе не такого мнения о тебе.

— Именно такого. Просто ты сам этого не осознаешь, и от этого еще хуже. — Теперь я говорила совсем тихо. А это всегда было самым опасным моментом, когда до окончательного срыва оставалось совсем немного. — Ты обещал мне, что между нами все по-настоящему. Помнишь? Мы стояли на том утесе, а мои ладони лежали у тебя на груди. Ты сказал, что, если все по-настоящему, значит, это навсегда. Мне кажется, ты до сих пор не понимаешь, что на самом деле означает это слово. По-настоящему — значит спрашивать. Значит настолько доверять человеку, чтобы рассказать ему всю правду и позволить самому решить, что с ней делать. Даже если его решение окажется трудным. Даже если тебе будет страшно. Даже если тебе гораздо больше хочется самостоятельно все исправить, тайком, в темноте, где тебе не придется ничем рисковать.

На это ему было нечего ответить.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — произнесла я.

— Элизабет...

— Мне нужно, чтобы ты ушел, Мэтт. Сегодня. Я не могу продолжать этот разговор, стоя под этой крышей, пока в доме мои мама и бабушка пытаются разобраться, кто из них что знает, а кто нет. И с тобой я тоже не могу сейчас разговаривать. Не сегодня. Не тогда, когда мне все еще хочется позволить тебе обнять меня вместо того, чтобы довести этот разговор до конца. — На последних словах голос окончательно сорвался, и на этот раз я не стала сдерживаться. — Поезжай домой.

Он долго смотрел на меня в темноте. На его лице было столько боли и такого искреннего сожаления, что я едва не взяла обратно каждое только что произнесенное слово. Но затем он коротко кивнул, развернулся и вышел из амбара. Через минуту я услышала, как завелся его пикап и покатил по подъездной дороге. Свет фар скользнул по тыквенным грядкам и исчез.

После этого я еще долго стояла одна в холодном темном амбаре и плакала так, как никогда не позволяла себе плакать при других. Беззвучно, зажимая рот обеими руками. Все тело сотрясалось от рыданий, которые я изо всех сил пыталась заглушить. Привычка, выработанная за целую жизнь, хотя теперь рядом не осталось никого, от кого нужно было скрывать свои слезы. И именно это осознание меня окончательно добило.