Я отложил вилку, потому что теперь уже говорил вовсе не ради того, чтобы выполнить поручение Элизабет.

— Большую часть жизни я работаю в ночные смены, мэм. И мне казалось, что уж я-то кое-что понимаю в дежурствах. Но более совершенного графика смен мне еще не доводилось встречать. И ведь никто даже не руководит этим процессом.

За столом воцарилась тишина. Айрис долго смотрела на меня с противоположного конца стола, и с ее лицом произошло нечто такое, чего мне прежде наблюдать не доводилось. Привычная язвительность постепенно исчезала, пока не осталось лишь выражение пожилой женщины, которая услышала, как кто-то с искренним уважением говорит о том, что ей дорого.

— Для одного из моих ульев двадцать тысяч — весьма скромная оценка, — наконец заметила она, но голос ее заметно потеплел. — Элизабет велела тебе сказать что-нибудь хорошее о моих пчелах. Даже не пытайся отрицать. Она проворачивает этот трюк с девяти лет.

— Она действительно посоветовала мне похвалить пчел, — признался я. — Сказала, что они ваша любимая часть фермы. По ее мнению, одного удачного замечания должно было хватить. Но они оказались настолько интересными, что я продолжил читать.

— Хм. — Айрис снова взяла нож для разделки мяса и, прежде чем отрезать очередной кусок жаркого, указала им на внучку. — Он умеет готовиться. Среди красивых мужчин это встречается гораздо реже, чем можно подумать.

Она положила мне на тарелку второй ломтик мяса.

— Твой дедушка не сумел бы объяснить, что такое пчела, даже если бы одна из них ужалила его прямо в нос. Зато он мог починить все, в чем имелся двигатель. Так что мы находили компромиссы. Сорок шесть лет находили.

Ее взгляд ненадолго переместился к гостиной, где сквозь дверной проем виднелось старое кресло с глубокой вмятиной на сиденье, а затем вернулся ко мне.

— Ешь. Теперь ты сидишь за этим столом. А значит, кормить тебя будут как настоящего Старлинга.

Хизер принесла пирог. Айрис поднялась, чтобы произнести тост.

— Я же говорила, что она их репетирует, — шепнула Хизер.

Элизабет на этот раз взяла меня за руку прямо на столе, у всех на виду, переплетя наши пальцы. Айрис одним строгим взглядом призвала нас обеих к порядку и подняла бокал.

— Под этой крышей я похоронила мужа, управляла фермой и вырастила семью, — начала она. — И все, чему меня научила жизнь, можно уместить в одно предложение. Так что слушайте. Если уж решил быть рядом, будь рядом по-настоящему. А иначе лучше вообще не появляйся.

Ее взгляд обошел всех сидящих за столом: дочь, внучку, а затем остановился на мне. И больше не сдвинулся.

— За тех, кто наконец решился быть рядом по-настоящему.

— За тех, кто рядом, — поддержала Хизер.

Элизабет ничего не сказала. Она смотрела на меня поверх поднятого бокала сияющими, полными слез глазами, часто моргая, чтобы не расплакаться, и улыбалась сквозь подступавшие слезы. Счастье переполняло ее настолько, что уже не помещалось внутри, выплескиваясь наружу, словно вода через край наполненного сосуда. Она сжала мою руку так крепко, что у меня едва не хрустнул безымянный палец.

А я медленно обвел взглядом весь стол, посмотрел на каждого из них и впервые позволил себе поверить, что наконец добрался туда, куда так долго стремился. Что мужчина, который прежде оставался по другую сторону окна, наконец вошел в дом. Что теперь все решено, навсегда, и ничто на свете уже не сможет этого изменить.

Когда по столу начали передавать пирог, у Хизер зазвонил телефон.

Она взглянула на экран и нахмурилась.

— Простите. Мне нужно две минуты.

Поднявшись, она вытерла руки кухонным полотенцем, висевшим у нее на плече, подошла к окну и приложила телефон к уху.

— Алло.

Айрис тем временем объясняла Элизабет что-то насчет теста для пирога. Судя по всему, речь снова зашла о том, что лучше использовать — смалец или сливочное масло. Они явно спорили об этом уже лет двадцать, причем обе получали от спора такое удовольствие, что совершенно не возражали против поражения.

Я слушал вполуха, расслабленный теплом кухни и выпитым вином, по-прежнему держа Элизабет за руку.

— Да. Да, это я.

Элизабет смеялась над словами бабушки. За окном позади Хизер уже окончательно стемнело. И первым, что привлекло мое внимание, оказались вовсе не ее слова. Сработал старый инстинкт, та полицейская часть моего сознания, которая никогда полностью не отключалась.

Меня насторожило то, как она замерла.

Полотенце перестало покачиваться у нее на плече. А потом она бросила быстрый взгляд на меня и тут же отвела глаза.

И я понял.

Еще до того, как прозвучало хоть одно слово, способное что-либо объяснить, я уже все понял. Так иногда по одному лишь изменившемуся тону собеседника понимаешь, что телефонный разговор принимает дурной оборот, хотя самих слов еще не расслышал.

Внутри у меня все разом похолодело и оборвалось.

Нет. Только не так. Не сегодня. Не здесь.