И ведь я прекрасно все понимал. Вот что добивало меня сильнее всего. Я знал эту женщину. Изучил ее шутки, привычку уходить от прямых ответов и страхи, которые она пыталась за всем этим спрятать. Прекрасно понимал, почему решения, принятые за ее спиной, ранили бы ее сильнее почти любого другого моего поступка. Я знал ее достаточно хорошо, чтобы поступить правильно. Но в единственный момент, когда это действительно имело значение, предпочел довериться собственным суждениям, а не ей. И тем самым убедил Элизабет, что она совершила ошибку, доверившись мне.

— Мне следовало с ней поговорить, — произнес я.

Бекка промолчала. Позволила мне в полной мере осознать смысл собственных слов. Все, чему я научился за долгие годы, когда приходилось сидеть в тесных комнатах и молча выслушивать чужое горе, теперь обернулось против меня. Причем с удивительной деликатностью. И сделала это женщина, которую я сам когда-то научил так поступать.

— Но я ведь не хотел причинять ей боль, — продолжил я. — Я просто пытался снять с нее эту тяжесть, пока она окончательно ее не раздавила. Только и всего. Она тонула прямо у меня перед глазами и продолжала улыбаться, лишь бы я ничего не заметил. А я ведь всю свою жизнь... — Голос подвел меня. Пришлось заставить себя продолжить. — Тебя. Всю свою жизнь я заботился о тебе, Бек. И у меня получилось. Ты выросла, несмотря ни на что, и теперь счастлива. Это единственный способ заботиться о людях, который я когда-либо знал.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Я живое доказательство того, что этот способ работает. Но я же причина, по которой ты не замечаешь его недостатков.

Она подалась вперед и заговорила медленно, тщательно подбирая каждое слово, словно вправляла сломанную кость.

— Я была маленькой девочкой, Мэтт. Кто-то должен был заслонить меня от всех жизненных бурь, а больше никто не собирался этого делать. Поэтому пришлось тебе. И ты спас мне жизнь. Я благодарила тебя за это раньше, благодарю сейчас и буду благодарить даже на твоих похоронах. Но Элизабет не маленький ребенок, которому неоткуда ждать помощи. Она сама приходит на помощь. С тех самых пор, как ушел ее отец, она заслоняет свою семью от всех невзгод. Она пользовалась твоим способом задолго до того, как вы познакомились. Только улыбаться при этом научилась гораздо лучше тебя. Тебе не нужно было заслонять ее собой.

Бекка сжала мою руку еще крепче. Теперь в ее голосе звучала отчаянная убежденность.

— Тебе нужно было встать рядом и сказать: «Я вижу. Вижу, какую тяжесть ты несешь. Как мне помочь тебе ее удержать?» Вот и все. Больше ничего не требовалось. Ты стал бы первым человеком в ее жизни, который произнес эти слова.

Стыд медленно заполнял меня изнутри. Не тот горячий, обжигающий стыд, от которого хочется провалиться сквозь землю, а холодный, тяжелый. Он оседал за грудиной, словно ледяная речная вода, которой некуда было вытечь. Но под ним скрывалось нечто еще более мучительное: я уже невыносимо скучал по ней.

— Я стоял на чужих крыльцах, Бек. В два часа ночи сообщал совершенно незнакомым людям самые страшные новости, какие только можно услышать. Я знаю, как выглядит человек, в котором что-то ломается и уже никогда не срастается прежним. — Я заставил себя посмотреть сестре в глаза. — И именно это я с ней сделал. Я. Заполняя чертову заявку на грант. Пытаясь помочь.

— Да, — ответила Бекка.

Ее глаза снова наполнились слезами, но на этот раз она не стала их вытирать.

— Именно поэтому все случившееся — трагедия, а не преступление. Потому что каждый из вас всего лишь пытался любить другого так сильно, как только умел.

Она отпустила мою руку, поднялась и снова поставила чайник. В нашей семье это означало, что пора заканчивать горевать и приниматься за дело. Бекка прислонилась к плите и скрестила руки на груди.

— Итак, — произнесла она. — Расскажи мне, что собираешься делать завтра.

— Я все исправлю...

Слова вырвались прежде, чем я успел их осмыслить. Я осекся, отказался от этой мысли и попробовал снова.

— Нет.

— Нет, — согласилась сестра. — Еще попытка.

— Я верну ей право решать самой.

Я произносил слова медленно, нащупывая верное решение прямо по ходу разговора, словно впервые пытался пересечь темную комнату, по которой раньше всегда ходил с включенным светом.

— Заявка и все остальное. Я передам им все документы. Сам по себе грант — хорошая возможность. Он настоящий, и их амбар вполне может соответствовать условиям. Но заниматься этим с самого начала должен был не я. Поэтому я передам все ее семье. Каждую страницу. И пусть они сами решают, что с этим делать. Даже если решат вообще ничего не предпринимать. Мое имя исчезнет из всех документов.

Я поднял на нее глаза.

— А потом я прямо скажу Элизабет, чего хочу. Без уловок, без попыток повлиять на ее решение. И она сама решит, получу ли я желаемое. Это ее право. Так должно было быть с самого начала.

Бекка улыбнулась.

— Прекрасно, — сказала она.