Я поняла, что стою ночью в пустом амбаре, совершенно раздавленная, и все равно продолжаю притворяться. Все так же стараюсь не издавать ни звука. Все так же оберегаю окружающих от неудобств, которые могут доставить им мои чувства. А Мэтт весь сезон наблюдал за тем, как я это делаю, после чего сам совершил точно такое же молчаливое предательство. И теперь я уже не могла понять, где заканчивался его поступок и начиналось мое собственное отражение.

Обе тайны наконец вырвались наружу, и теперь никто из нас не мог притворяться, будто они ничего не значат. Его тайна и моя. Рядом друг с другом, среди обломков одного и того же разрушенного вечера.

В доме по-прежнему горел свет на кухне. Где-то там, за освещенным окном, находились моя мама и бабушка. Они сидели среди обломков самого теплого семейного вечера, который мы пытались устроить за последние несколько лет. На столе остывал десерт, а между ними лежала правда, которую я знала все это время, хранила в себе и о которой не сказала ни слова.

Мне предстояло вернуться в дом. Открыть дверь, войти на кухню и вслух произнести фразу, которую я без конца повторяла про себя с той самой минуты, когда зазвонил телефон:

«Я знала, мам. Я знала все это время».

И в глазах двух женщин, которых я любила больше всего на свете, превратиться ровно в того, кем Мэтт только что стал в моих.

Глава 30

Мэтт

Я ехал, сам не зная куда. Возвращаться домой не хотелось. Теперь там все напоминало о ней. Ее смех на кухне, ее силуэт в дверном проеме, каменная площадка за домом, где я прижимал ее ладони к своей груди и обещал, что между нами все по-настоящему. Находиться одному в таком доме было невыносимо.

Поэтому пикап сам собой свернул на дорогу вдоль реки, миновал ворота «Риверсайд Пайнс» и покатил по гравийной дорожке через кемпинг тети Эгги к трейлеру у воды, где моя сестра жила со своим мужем. Я проехал мимо кострища, которое Леви сложил из речных камней. На противоположной стороне дорожки стоял трейлер «Эйрстрим» тети Эгги. Внутри было темно, только маленькое окошко возле плиты светилось теплым янтарным светом. Я заглушил двигатель и остался сидеть. Выйти из машины означало, что придется обо всем рассказать. А стоит произнести это вслух, и случившееся станет окончательно реальным. Двигатель постепенно остывал, а я все сидел, вцепившись обеими руками в руль и глядя в одну точку.

Дверь трейлера открылась. Леви спустился по ступенькам с дорожной сумкой на плече. Он собирался на ночную смену в пожарной части. Заметив мой пикап, а затем и меня за рулем, он подошел и остановился возле водительского окна. Стучать не стал, просто подождал, пока я опущу стекло.

— Привет, дружище.

— Привет.

Он окинул мое лицо таким же взглядом, каким я сам осматриваю место происшествия: одного взгляда достаточно, чтобы оценить общую картину. И не задал ни единого вопроса. Весь Леви в этом. Когда-то, задолго до того, как он женился на моей сестре, я доверил ему самого важного человека в своей жизни, и с тех пор он ни разу не дал мне повода пожалеть об этом решении.

— Она не спит, — сказал он. — Только что поставила чайник. Тетя Эгги передала тыквенный хлеб с пряностями, почти целая буханка еще осталась. — Он поправил сумку на плече. — Ничего, если я поеду?

— Конечно. Езжай.

Леви протянул руку через открытое окно и крепко сжал мое плечо. На этом наш разговор закончился. Вскоре его пикап уже выезжал со стоянки, а красные огни удалялись по гравийной дорожке в сторону дороги. Я выбрался из машины. Бекка уже стояла в открытых дверях, освещенная изнутри теплым светом, с кухонным полотенцем на плече. Ей хватило одного взгляда на меня, чтобы молча отступить, освобождая проход.

— Заходи, братишка, нечего мерзнуть.

В трейлере было тепло и уютно, пахло корицей и сладким тыквенным хлебом тети Эгги. Здесь так отчетливо чувствовался настоящий дом. Именно такой, какого у нас с Беккой никогда не было, если не считать редких периодов, когда родители разрешали нам пожить у тети Эгги. Лишь в эти короткие недели моего детства я мог спокойно проспать всю ночь, ни разу не проснувшись. И стоило мне переступить порог, как остатки сил, на которых я держался с момента ухода из дома Старлингов, окончательно иссякли. Бекка указала на скамью возле маленького обеденного стола, и я послушно сел.

Она ни о чем не спрашивала. Не торопясь хлопотала на своей крошечной кухне, поставила передо мной кружку чая и тарелку с толстым ломтем тыквенного хлеба тети Эгги, на котором уже начинало таять сливочное масло. Затем устроилась напротив, сложила руки на столе и принялась ждать. Я смотрел на тарелку, и вдруг что-то внутри меня натянулось до предела и оборвалось.

— Ты обо мне заботишься, — произнес я.

Прозвучало совсем не так, как хотелось. Словно я сообщал кому-то о произошедшей аварии.