Как он мог? Неужели он именно такого мнения обо мне? Считает, что мне нельзя ничего рассказывать? Что со мной нужно обращаться как с ребенком, оберегать от неприятной правды и решать все за меня?

А потом стало еще хуже, потому что я обратила весь этот гнев против самой себя. Ведь я впустила его в свою жизнь. Полностью. Я сидела перед ним в грязи и позволила увидеть свои слезы. Я вслух призналась матери, что мне страшно. Я начала верить в нас. В то, что мне больше не придется тащить на собственной спине все, что разваливается вокруг. Что в этом мире найдется хотя бы один человек, которому я смогу доверить другой конец тяжелой ноши, который подхватит ее и не заставит меня чувствовать себя слабой лишь потому, что я нуждаюсь в его помощи. Я позволила себе захотеть этого. Захотеть именно с ним. И оказалось, что, пока я училась опираться на другого человека, он исподтишка подтверждал то, чего я всегда боялась больше всего: в конечном счете все снова ложится на мои плечи. Единственные руки, на которые я могу положиться, — мои собственные. Стоит мне хоть на мгновение выпустить что-нибудь из рук и доверить это кому-то другому, как этот человек поступит так, как сам сочтет нужным, даже не потрудившись спросить моего мнения. А потом я оглянусь и обнаружу, что снова стою одна посреди амбара, окруженная всем, что отчаянно пытаюсь спасти, и опять тащу на себе неподъемную ношу. Как и всегда.

Вот где была настоящая рана. Не в самой тайне. Тайна оказалась лишь ножом, который в нее вонзили. А рана заключалась в том, что я любила его. Именно это было невыносимее всего, пока я стояла там, под колышущимся над головой брезентом. Я любила его, и эта любовь должна была доказать, что я ошибалась всю свою жизнь, возводя вокруг себя непробиваемую броню. Но вместо этого она лишь доказала, что я была права.

Я подняла голову. Ну разумеется, где же еще я могла оказаться? Конечно, здесь. Все это время именно эта дыра и была нашей незаживающей раной. Мы накрыли ее брезентом, научились обходить стороной и шутили над ней весь сезон. Но мне и в голову не приходило, что однажды я окажусь прямо под ней, среди наполовину развешенных сверкающих украшений к самому прекрасному вечеру в моей жизни, именно в ту ночь, когда старая рана наконец разверзнется окончательно.

Я обхватила себя руками. Слезы уже подступали к глазам, но я не собиралась давать им волю. Я стояла и дрожала от напряжения, изо всех сил пытаясь сдержаться.

Потому что за тем столом я узнала кое-что страшное. В ту ночь, когда я сидела на стойке в Stop & Go и зачитывала ему свои шутки, придуманные в два часа ночи... В ту ночь, когда он целовал меня так, что я забывала, как дышать, когда я, опьяненная счастьем, всем сердцем радовалась тому, что такой мужчина захотел быть с такой женщиной, как я... Он уже все знал. Уже видел тот документ. Он целовал меня, прекрасно зная о долге моей бабушки, и ничего не сказал. И каждый последующий день наших отношений строился на этом молчании. Конкурс талантов. Как он отыскал меня взглядом среди ревущей толпы и одними губами произнес: «Это все ты. Все благодаря тебе». Он знал. Тот вечер на утесе. Звезды. «Пообещай мне, что все это по-настоящему», — попросила я его. Никогда в жизни я ни о чем не просила другого человека с такой обнажающей душу откровенностью. Я наконец, наконец-то сняла с себя всю тяжесть доспехов, которые носила столько лет, и сложила их перед единственным человеком. А он взял мои руки, прижал к своей груди и пообещал.

И под всем этим скрывалось еще кое-что. То, к чему я едва решалась прикоснуться мысленно, словно там, в самой глубине, лежал оголенный провод под напряжением. Голос моей матери во время телефонного разговора. «На восточном участке». Моя мать, которая ведет всю бухгалтерию фермы, узнавала о существовании долга во время разговора с совершенно посторонним человеком. Моя бабушка прямо за собственным столом побледнела до пепельного оттенка. Потому что на той кухне находился еще один человек, который хранил тайну и все это время убеждал себя, будто своим молчанием защищает близких. И я даже не могла до конца отдаться гневу на Мэтта за его поступок, потому что всякий раз, когда пыталась ухватиться за свою ярость, обнаруживала, что сама виновна в точно таком же преступлении.

Я услышала, как он вошел. Дверь с трудом поддалась из-за мороза, затем по старым доскам застучали его ботинки. Он остановился в нескольких шагах позади меня. Я знала, как звучит его неподвижность, не хуже, чем знала шелест брезента над головой.

Я не обернулась.

— Элизабет.

— Не надо. — Мой голос прозвучал гораздо спокойнее, чем я себя чувствовала. Этот фокус я оттачивала всю жизнь и ни разу им не гордилась. — Пока не надо. Дай мне хотя бы несколько секунд, в течение которых ты не будешь ничего мне объяснять.