Для Хизер, которая вела всю бухгалтерию фермы.

А значит, кое-кто об этом все-таки знал.

Айрис побледнела настолько, что цветом почти сравнялась со скатертью. Она вцепилась в край стола и впервые за все время нашего знакомства показалась мне маленькой. Застигнутой врасплох. Старой.

И это сделал я.

Я пока понятия не имел, какую именно тайну невольно раскрыл, но виноват был в этом исключительно я.

— Зарегистрировано весной, — повторяла Хизер в трубку, словно пыталась запомнить услышанное, произнося слова вслух. — На имя моей матери. Да. Я понимаю, что сведения об обременениях находятся в открытом доступе. Хорошо.

Ее голос наконец дрогнул. Едва заметно, словно по идеально ровной поверхности пролегла тончайшая трещина.

— И вам необходимо, чтобы обременение было снято, прежде чем комиссия сможет приступить к рассмотрению заявки, поданной...

Она замолчала. Посмотрела на меня и больше не отвела глаз.

— Поданной человеком, который не владеет этой фермой и не является членом нашей семьи. Да. Кажется, я начинаю понимать последовательность событий. Спасибо. Хорошо.

Она опустила телефон.

Но не завершила вызов.

Экран продолжал светиться у нее в руке, а из динамика доносился тихий голос сотрудницы, которая все еще произносила какие-то вежливые фразы. Никто на кухне не шевелился.

— Мэтт, — произнесла Хизер совершенно ровным голосом. — Что ты натворил?

Я ведь репетировал этот разговор.

Именно это было самым отвратительным.

Все это время у меня в голове существовала своя версия того, как все должно произойти. В ней мы разговаривали после окончания сезона, сидя за таким же столом. Я раскладывал перед ними документы в правильном порядке, отвечал на каждый вопрос еще до того, как его успевали задать, и вокруг по-прежнему царили тепло и уют. А в конце Айрис одобрительно похлопывала меня по руке.

Я столько раз мысленно репетировал свое признание, что совершенно перестал осознавать, в чем именно собираюсь признаваться.

— Я случайно узнал о долге, — начал я. — В тот вечер, когда мы с Элизабет репетировали ее выступление в магазине. В папке с документами фестиваля оказался лист. Папка раскрылась, я увидел сумму и имя Айрис и...

Нет.

Хватит пытаться смягчить правду. Хотя бы сейчас.

— Я оставил этот лист у себя. Ничего ни у кого не спросил. Решил, что должен незаметно все исправить, и заполнил документы на получение окружного гранта на сохранение исторического наследия...

И вот наконец я произнес ту самую фразу, с которой мысленно жил все это время. Только теперь услышал ее так, как слышали все остальные, и слова рассыпались пеплом, едва слетев с моих губ.

— После окончания сезона. Я собирался рассказать вам обо всем после окончания сезона. Когда все немного успокоится.

Тишина.

— Ты собирался нам рассказать, — наконец произнесла Элизабет.

Я повернулся к ней, и выражение ее лица заставило меня забыть все остальные слова.

Я готовился к тому, что причиню ей боль. За две бесконечные минуты, прошедшие с момента телефонного звонка, успел настроиться на ярость, слезы, на то, что она выдернет свою руку из моей, словно вилку из розетки. Все это действительно присутствовало в ее взгляде.

Но за этим скрывалось нечто еще.

Что-то происходило в глубине ее глаз, словно где-то далеко в темноте с тихим щелчком отодвинулась еще одна задвижка.

И это было совершенно не то выражение, с которым женщина впервые узнает об обременении земельного участка.

Вот у Айрис было именно такое лицо. И у Хизер тоже.

А на лице Элизабет отражалось нечто гораздо более сложное. Вина, ужас и какие-то страшные подсчеты, которые она производила в уме.

Ее взгляд метнулся к бабушке.

Не ко мне. К бабушке.

И я увидел, как Айрис и Элизабет встретились глазами через стол. Всего на полсекунды. Но за это мгновение они словно успели провести целый разговор, из которого я не понял ни единого слова.

И та часть моего сознания, которая провела тысячу допросов, которая никогда не уходит со службы и которую я порой отдал бы что угодно, лишь бы хоть ненадолго отключить, сообщила мне тихо и отчетливо, словно диспетчер по рации:

Она уже знала.

Но что именно?

Какую часть происходящего?

Я понятия не имел.

Я сидел посреди руин лучшего вечера в своей жизни, а две женщины, только что обменявшиеся этим взглядом, знали нечто, чего не знал я.

Возможно, даже две совершенно разные вещи.

— Тебе даже в голову не пришло спросить меня.

Голос Элизабет звучал очень тихо. Она совсем не повышала его, и от этого становилось только хуже.

Она уже поднималась со стула, который с таким скрежетом отъехал назад, что едва не опрокинулся. Обхватила себя руками, словно на кухне внезапно стало холодно.

— Ни о чем. Ни разу. За все это время, Мэтт. Ты сидел напротив меня за стойкой, стоял со мной на своем обрыве и обещал мне...