Еще некоторое время она смотрела на меня, после чего подошла к скамье под окном и принялась доставать одеяла.

— Я могу поехать домой, Бек.

— Можешь. Но не поедешь.

Одним ловким движением она расстелила простыню поверх диванных подушек, аккуратно подвернула уголки, словно заправляла больничную койку, и закончила все прежде, чем я успел подняться и изобразить хотя бы видимость сопротивления.

— Останешься здесь, где найдется кому услышать, что ты всю ночь не спишь.

— Отвратительная попытка меня уговорить.

— Другого предложения сегодня не будет.

Она бросила подушку на край дивана, разок хлопнула по ней и замерла, прижимая к груди второе одеяло. Ее подбородок едва заметно дрогнул, но во всем ее облике появилась какая-то отчаянная решимость.

— Ты приехал ко мне. Ты хоть представляешь, сколько лет я была готова отдать что угодно, лишь бы ты однажды так поступил? Всю свою жизнь после каждого тяжелого дня ты возвращался домой один и со всем справлялся самостоятельно. А сегодня приехал ко мне. Тебе понадобилось пережить худшую ночь в своей жизни, чтобы наконец этому научиться, и я не позволю тебе снова уехать в пустой дом. Так что останешься здесь. Сегодня я буду заботиться о тебе.

Мне совершенно нечего было на это возразить.

Бекка выключила лампу и остановилась в узком коридорчике, опираясь ладонью о стену. Ее силуэт вырисовывался на фоне ночника, с которым мы оба до сих пор спали и никогда об этом не разговаривали.

— Мэтт.

— Да?

— Ты никогда не любил неправильно. Ни одного дня в своей жизни.

Ее тихий голос доносился из темноты.

— Просто ты всегда знал только один способ любить. Держать любимого человека перед собой, словно прикрывая щитом от всего, что может причинить ему боль. Именно так ты любил меня. И мне это было необходимо, потому что я была маленькой, а мир вокруг — огромным. Но Элизабет не нужен щит, Мэтт. Ей нужно совсем другое. Чтобы ты шел рядом с ней, протягивая открытую ладонь. А что она захочет в эту ладонь вложить — тяжелую ношу, свои страхи или вообще ничего, — каждый раз должна решать только она.

Бекка ненадолго замолчала.

— Та же любовь. Просто обнимать нужно по-другому. Она сможет это пережить. Я уверена.

Дверь ее спальни тихонько закрылась.

Я лежал на диване сестры под одеялами, пахнущими домашним уютом. Она сумела создать этот дом из всего, что я когда-либо старался ей дать. За окнами ветер раскачивал деревья. На противоположной стороне дорожки погасло янтарное окошко трейлера тети Эгги — последний огонек в «Риверсайд Пайнс».

Я так и не уснул. Лежал в темноте и настолько сильно скучал по Элизабет, что у меня физически болела грудь. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникала она, стоящая под тем брезентом и крепко обнимающая себя руками. Все мое существо требовало немедленно подняться, сесть за руль, вернуться на ферму и все исправить. Встать перед ней, принять удар на себя, сделать так, чтобы все снова стало хорошо.

Но ведь именно этот инстинкт и разрушил наши отношения. Теперь я это понимал.

Ей не нужен мужчина, который будет стоять впереди, заслоняя ее собой.

Поэтому я продолжал лежать неподвижно, заставляя себя думать о гораздо более сложной задаче.

Стоять рядом с ней. Спрашивать, а не принимать решения за нее. Говорить ей о своих желаниях, а потом ждать ответа и принимать его, каким бы он ни оказался. Не пытаясь ничего навязать. Не рассчитывая на гарантии и не ожидая, что ответ обязательно мне понравится.

Каждый день. Столько, сколько она мне позволит.

Но впервые с того момента, как в кухне дома Старлингов зазвонил телефон, я больше не чувствовал, что тону. Где-то за пределами страха теплился крошечный, но устойчивый уголек надежды. Возможно, однажды она позволит мне заслужить ее доверие. А даже если этого никогда не произойдет, я все равно собирался стать мужчиной, который был бы достоин такого шанса.

«Открытая ладонь», — подумал я, обращаясь к темноте, к ветру и к той части самого себя, которая, должно быть, прямо сейчас училась жить по-новому, пока я лежал без сна на диване своей младшей сестры.

Глава 31

Элизабет

Я позволила себе еще минуту постоять в темноте и выплакаться, а потом заставила себя остановиться, потому что мне предстояло встретиться с мамой и бабушкой, а появляться перед ними в таком состоянии я не могла.