— Ага, — ответила она. — Странно, правда? Научилась у одного парня, который когда-то по вечерам, накануне учебных дней, стоял у нашей плиты и готовил по три блюда одновременно, лишь бы у меня было что-нибудь горячее на ужин. — Она подвинула тарелку чуть ближе ко мне. — Ешь. Это еда для души. Еще никому не удавалось плакать с набитым тыквенным хлебом тети Эгги ртом.

Я принялся есть. По крайней мере, теперь моим рукам нашлось занятие. Бекка не нарушала тишину, лишь однажды без лишних вопросов подлила мне чаю. И где-то посреди второй кружки я наконец отставил ее в сторону и рассказал, что натворил.

Рассказ давался тяжело. Я перескакивал с одного события на другое, возвращался назад, поправлял себя. Страница, случайно открывшаяся на планшете с зажимом. Сумма, которую я вообще не имел права запоминать. Бесконечные ночи, проведенные за кропотливым оформлением документов, пока я убеждал себя, что расскажу обо всем после окончания сезона. Я рассказал ей об ужине. О георгинах. О том, как Айрис произнесла на крыльце слово «муж», словно свидетельство о нашем браке уже было нотариально заверено. А потом посреди десерта зазвонил телефон. Я рассказал, что произошло на кухне после этого звонка и как изменилось лицо Элизабет. Я до сих пор не мог подобрать слов, чтобы точно описать ее выражение. Рассказал про амбар и обо всем, что она наговорила мне под тем брезентом, прежде чем велела уходить.

Бекка слушала, ни разу не шелохнувшись. Она всегда умела спокойно выслушивать плохие новости. Я сам научил ее этому, совершенно того не желая, и до сих пор мне было больно всякий раз, когда приходилось наблюдать, как она пользуется этим умением.

Когда я закончил, чай в моей кружке уже остыл. За окном ветер раскачивал деревья вдоль ручья, а сестра сидела напротив, подперев подбородок кулаком, и внимательно смотрела на меня.

— Ладно, — наконец мягко произнесла она. — Сразу перейдем к тому, ради чего ты приехал, или сначала мне немного побыть милой?

— Ты всегда со мной милая. Вот уж о чем я точно не беспокоюсь.

— Справедливо.

Но она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Теплой. Так и оставила ее там. Глаза Бекки подозрительно блестели, однако ни один из нас не стал обращать на это внимания.

— Ты лучший мужчина из всех, кого я знаю, Мэтт. Мне нужно, чтобы ты крепко держался за эту мысль, пока я буду говорить все остальное. Справишься?

— Бек...

— Держи ее в одной руке. И ни на секунду не выпускай. Договорились?

Я перевернул ладонь под ее рукой и крепко сжал ее пальцы.

— Ты ведь знаешь, что она и моя подруга тоже, — начала Бекка. — Знаешь же. Задолго до того, как она стала твоей, она была моей. Еще с тех времен, когда мы детьми швырялись друг в друга сеном за тем самым амбаром. Я люблю ее. И тебя люблю. А сегодня получила сообщение, от которого у двух самых дорогих мне людей разом разбились сердца.

Ее голос дрогнул, и она не стала этого скрывать.

— Поэтому беспристрастности от меня не жди. Сразу предупреждаю. Я на стороне вас обоих, хотя хуже положения и придумать нельзя. И все равно ни от одного из вас я не отвернусь.

Она быстро и сердито смахнула слезу ребром свободной ладони, словно та посмела появиться без разрешения.

— Знаешь, откуда я поняла, насколько все плохо? Она шутила. Четыре строчки, сплошные шуточки, и каждая безупречная. Эта женщина выдает свои лучшие шутки, когда стоит на самом краю пропасти.

Бекка пристально посмотрела на меня.

— Ты ведь знаешь, почему она так делает. Скажи мне, что за целый сезон рядом с ней ты хотя бы это успел понять.

— Потому что, пока она шутит, никто не пытается заглянуть под эту веселую маску.

— Именно, — подтвердила Бекка. — Вот теперь узнаю своего брата. Значит, ты все-таки был внимателен.

Она крепко сжала мою руку.

— Тогда объясни мне, детектив. Давай разберем все по порядку. Если ты это о ней знаешь, если понимаешь, что ее шутки — это замок, за которым она прячет все самое болезненное, то как, по-твоему, она должна была себя почувствовать, когда мужчина, которому наконец удалось проникнуть за этот замок, обнаружил там нечто тяжелое и решил разобраться с этим самостоятельно, даже словом ей не обмолвившись?

— Это доказало ей, что она правильно делала, когда держала этот замок закрытым, — ответил я.

И осознание накрыло меня так, как накрывает после самых тяжелых вызовов. Не в голове что-то щелкнуло, а глубоко внутри, под ребрами, разлилось тошнотворное понимание: я причинил ей боль. Не просто доставил неудобства. Не допустил ошибку, неверно оценив ситуацию. Я ранил ее. Ударил именно туда, где она была наиболее уязвима. Я убеждал себя, что снимаю груз с ее плеч. Но вместо этого вмешался в дела ее семьи и принял решение, не спросив ее мнения. И для Элизабет это могло означать только одно: мужчина, которому она доверилась, считает, что она неспособна самостоятельно распоряжаться собственной жизнью. Именно с таким отношением она боролась всю жизнь. И теперь получила его от единственного человека, перед которым начала опускать свою защиту.