Ее голос оборвался.

Резко, словно натянутая струна.

Но она не осталась, чтобы попытаться закончить предложение. Уже двигалась к выходу, миновала мать и выскочила через заднюю дверь в темноту.

Сетчатая дверь захлопнулась с треском, похожим на выстрел.

Через окно над раковиной я смотрел, как она пересекает двор, освещенный светом с веранды.

За столом никто не произнес ни слова.

Хизер тяжело опустилась на стул. Айрис продолжала сидеть, вцепившись в край стола и неотрывно глядя куда-то перед собой, на цветы.

А я оставался на кухне, где меня приняли с таким теплом, какого я прежде никогда не испытывал. И меньше чем за три минуты все это тепло исчезло.

Я наконец осознал, что собственными руками взорвал нечто такое, истинных масштабов чего даже не представлял.

Мне казалось, что я храню всего один секрет.

Но оказалось, что я расхаживал с зажженной спичкой по дому, даже не потрудившись проверить, нет ли в нем утечки газа.

Я поднялся.

— Мэтью, — тихо произнесла Айрис, не глядя на меня.

Я остановился.

— Когда выйдешь к ней, — продолжила она, глядя куда-то в пространство перед собой. Ее голос стал тонким и хрупким, словно иней на оконном стекле. — Обойдись с ней бережнее, чем обошелся с правдой.

Я вышел через заднюю дверь вслед за Элизабет.

Потому что не существовало на земле другого места, куда я мог бы сейчас пойти.

Глава 29

Элизабет

Я не собиралась идти в амбар. Ноги сами понесли меня туда, как делали всю мою жизнь, неизменно приводя в самый эпицентр очередной катастрофы, пока я пыталась отшутиться. И к тому моменту, когда я осознала, куда направляюсь, я уже миновала двери и оказалась в темноте. Холод окутал меня, словно вода, а я стояла посреди самой старой незаживающей раны нашей семьи, и сердце колотилось так сильно, что его удары отдавались даже в зубах.

Ночью амбар напоминает церковь, в которой больше никто не молится. Сено, старое дерево и пыль, приобретшая с годами сладковатый запах. Лунный свет проникает сквозь пролом в крыше, а натянутый поверх него брезент тихонько хлопает на ветру, словно дышит. Вдох. Выдох. Под этот звук я засыпала каждую ночь после бури, упорно притворяясь, будто ничего не слышу.

И повсюду вокруг меня, наполовину скрытые темнотой, виднелись первые приготовления к Осеннему балу.

Мы начали украшать амбар сегодня утром. Гирлянды с лампочками тянулись вдоль перил сеновала и обрывались на лестнице, где лежал свернутый моток, который никто так и не убрал. Работа, прерванная на полпути, как это обычно бывает на ферме: закончим потом. Два длинных стола уже были накрыты белыми скатертями, казавшимися серыми в лунном свете, словно призраки предстоящего праздника. Одну из стен наполовину украшали праздничные флажки, а у моих ног стоял ящик со стеклянными баночками. В каждой находилась свеча, которую я собственноручно поставила туда сегодня утром, смеясь над очередной шуткой Джун. Тогда я была счастливее, чем когда-либо в жизни, и вовсю строила планы, как стать еще счастливее.

Мы должны были танцевать с ним под этой крышей. «На целую ночь ты мой», — сказала я ему на парковке. Какая же дура. Распахнула перед ним душу настежь. Этот вечер должен был состояться именно здесь, в этом амбаре. Я развесила мерцающие гирлянды под поврежденной крышей, потому что именно так я и поступаю. Вот вам и вся инструкция по эксплуатации Элизабет Старлинг: укрась гирляндами то, что сломано, и продолжай веселиться, чтобы никому не пришло в голову поднять голову.

И теперь я стояла посреди всего этого и дрожала.

Не слегка. Руки никак не желали униматься, все тело сотрясала дрожь, а внутри бушевало нечто, начавшееся с ярости, но постепенно превращавшееся во что-то гораздо худшее. Горло сжалось так, что я едва могла дышать. Желудок снова и снова сводило судорогой, а сквозь все это прорывался гнев, обжигающий и совершенно бесполезный, потому что мне некуда было его выплеснуть и рядом не оказалось никого, на ком можно было бы его сорвать.

Он принял решение, касающееся моей семьи. Именно эта мысль пришла первой, причем одновременно моим голосом и его. Моей фермы, моей бабушки, нашего будущего. Всего, ради чего я надрывалась весь сезон, вкладывая в это всю себя. И он принял это решение без меня. Забрался в самый потаенный, самый уязвимый уголок моей жизни и что-то там изменил. Тихо, по собственному усмотрению. А потом сидел напротив меня за ужином, согревал мою руку своей ладонью и молчал.

Как давно?

Этот вопрос возвращался снова и снова, с каждым разом становясь все мучительнее. Как долго он собирался позволять мне верить, будто мы строим отношения, основанные на честности? Сколько раз он смотрел мне прямо в глаза — в эти спокойные, уверенные глаза, которые никогда не отводили взгляд и которым я решила довериться именно потому, что они не дрогнули ни разу, — и при этом скрывал от меня правду?