И что мне вообще делать? Перестать общаться с собственной матерью? Она устроит из этого проблему для всех вокруг. А я сейчас совершенно не готова разбираться с истерикой такого масштаба.

И тут меня осеняет.

— Мама, если ты продолжишь доставать меня этим, я обращусь в сатанизм.

Она ахает.

— Кайли, ты...

— Эй, смотри на светлую сторону. Если я стану сатанисткой, может, мне выделят особое место в аду. Глядишь, еще встретимся.

— Почему ты не можешь...

— Я серьезно, мама.

В трубке слышно только ее тяжелое дыхание.

Меня накрывает разочарование. Неужели мой уже несуществующий брак — единственное, что ее волнует? Пожалуй, я этого не узнаю, пока не спрошу.

— Тебе правда больше не о чем со мной поговорить, кроме Зака? Как прошел ваш с Томасом отпуск?

— Я пытаюсь спасти тебя...

Вот и подтверждение.

— От ада. Да, знаю, ты уже более чем ясно это дала понять. А я более чем ясно дала понять, что не хочу, чтобы ты меня спасала. Может, мне нравится перспектива теплой и уютной загробной жизни. Последний шанс: как прошел ваш отпуск?

— Забудь про мой отпуск.

— Ладно, тогда я кладу трубку, мама. — Постукивая пальцами по сгибу локтя, я глубоко вздыхаю. — И я серьезно. Еще один звонок о моем разводе — и все, ухожу в сатанизм.

Не дав ей ответить, я отключаюсь.

— Все в порядке? — Эрик кивает на мой телефон и обеспокоенно склоняет голову набок.

— Просто моя вечно лезущая не в свое дело мать.

Я ставлю телефон на беззвучный режим и кладу на столешницу экраном вниз, прекрасно зная, что она позвонит еще раз пять, прежде чем сдастся.

— Родители, да? То ненавидишь их, то любишь. Даже когда они творят какую-нибудь хрень.

— Аминь.

Как бы паршиво все это ни было, мне становится легче от того, что я могу поговорить с человеком, у которого отношения с родителями тоже далеко не сплошные цветочки и радуги. Хотя у Эрика, пожалуй, все куда хуже, чем у меня.

Мы пару секунд смотрим друг на друга, а потом словно по команде начинаем смеяться. По-настоящему, до боли в животе, так, что никак не можем остановиться.

— Черт, — выдыхаю я сквозь смех, когда наконец удается перевести дыхание. — Мне это было нужно.

— Мне тоже.

Я приподнимаю подбородок, прося поцелуя, и он с радостью наклоняется ко мне.

— Я рада, что ты приехал, — бормочу ему в губы, пропуская пальцы сквозь его волосы.

— Я тоже рад, что приехал.

Еще один поцелуй.

— Давай. Закончим с ужином. Я умираю с голоду.

Глава 39Эрик

— Тетя Молли! — кричу я, входя в ее дом и машинально потирая грудь.

Ответа нет, но из художественной мастерской пробивается полоска света и доносится тихая музыка.

Не хочу ей мешать, да и, может, я рад каждой лишней минуте, на которую удается отложить наш разговор, поэтому сразу иду на кухню и включаю кофемашину. Если ее здесь нет, прогнать меня она не сможет.

У нее одна из тех полностью автоматических кофемашин, и кофе у нее всегда получается куда лучше, чем мой дома. Похоже, именно звук перемалываемых зерен и вытаскивает ее из состояния, которое я с любовью называю художественным трансом. Через несколько минут она заходит на кухню в синей клетчатой рубашке, испачканной краской, с кисточкой за ухом.

Сердце грохочет в груди, пальцы нервно барабанят по кухонной столешнице.

Черт, как же я нервничаю.

— Эрик. — Она раскрывает руки, и к черту кофе и краску на ее рубашке — я сразу иду к ней обниматься.

— Рад тебя видеть, тетя Молли.

— Все в порядке?

Черт бы побрал ее потрясающую интуицию.

— Да, все отлично.

Когда мой кофе готов, она достает из шкафа чашку и тут же запускает кофемашину снова, уже для себя.

— Что рисуешь?

— Нужно закончить несколько работ на заказ.

— Прости, сейчас не очень удачный момент? — спрашиваю я, хотя скорее из вежливости.

— А когда вообще бывает идеальный момент? — Она пожимает плечами, берет кружку и садится вместе со мной за кухонный стол.

Я постукиваю пальцами по столешнице, уставившись на магнитик в виде пчелы на холодильнике.

— Ты начинаешь меня немного пугать, Эрик. Что случилось?

Я смотрю на нее, и внезапно все слова застревают в горле.

— Мы ее нашли, — с трудом выдавливаю я, вцепившись в край стола, чтобы пальцы не дрожали. — Живой.

Она продолжает смотреть на меня с той же легкой улыбкой на губах и не шевелится.

Сердце ухает вниз.

Я что, только подумал это, а не сказал вслух? Она меня не услышала?

— Что? — запинается она, и с ее лица мгновенно сходит вся краска.

— Я нашел Лилит.

Ее лицо тут же искажается, в глазах выступают слезы, и она закрывает рот ладонями.

— О боже. Правда?

— Теперь ее зовут Майя. Я ее видел, но еще не говорил с ней обо всем этом... ну, о похищении. Так что пока не надейся слишком сильно, но она жива и, насколько я могу судить, у нее все хорошо.

По ее щеке скатывается слеза.

— О боже, — повторяет она срывающимся голосом. — Она жива.