Я в жизни таких не видела. Ни в жизни, ни в кино, ни на картинках. Ствол такой, что впятером не обхватишь, кора серая, растрескавшаяся, толщиной в ладонь. Корни выходили из земли горбами, каждый с лавку, и расползались во все стороны, теряясь в траве. А крона занимала полнеба. Голая. Ни листа, ни почки, только серые сухие ветви, раскинутые, как руки.

И тихо тут было по-особенному. В саду птицы возились, а тут ничего. Стоишь, как в пустом храме.

— Пришли, — сказал Дымок. Он вспрыгнул на корень и сел. — Смотри, хозяйка. Вот с него тут все и началось.

— Что началось?

— Все. Род твой. Деревня твоя. Я. — Он помолчал. — Пятьсот лет назад ничего тут не было. Лес да поляна, а на поляне дерево, и ключ под ним, махонький, в траве не разглядишь. И шел через эти края путник. Эйдан Зейн, основатель ваш. Это сейчас он в роду почитается: имя в летописях, портрет в столичном доме висит, я слыхал, в полстены. А тогда он был никто. Простой человек: ни имени громкого, ни гроша за душой, одна котомка. Про это, замечу, в летописях уже не пишут. Неудобно господам от нищего путника род вести, вот и вывели ему задним числом каких-то предков познатнее. А я тебе как было скажу: шел мимо человек с котомкой. Притомился, к дереву свернул. Воды из ключа испил, под кроной лег да и уснул.

— И что?

— И сон ему был. Сама Пресветлая к нему пришла. И сказала: место это мое, отмеченное, а ты мне по сердцу пришелся. Оставайся тут жить. Стереги дерево, храни ключ, и не будет у тебя ни хвори, ни нужды, и роду твоему не будет, покуда живете при месте. — Дымок повел ухом. — Другой бы проснулся, Пресветлую помянул да дальше пошел, мало ли что с тяжелой дороги приснится. А этот остался. Поверил. Срубил избушку, тут вот, где сейчас усадьба стоит. Так и появился первый глава рода Зейн.

— Вот прямо так, с одного сна?

— А большие дела, хозяйка, всегда с малого начинаются. С одного сна. С одного глотка воды. — Он глянул на меня искоса. — С одной сосланной девицы, бывает, тоже.

Я хмыкнула. Ишь, философ облезлый.

— Ну и дальше?

— А дальше место его отблагодарило. В роду сила проснулась. Магия. Целительская, светлая, по образу самого места: ключ воду живую давал, а Зейны стали руками лечить. Хворь снимали, раны затягивали, к ним со всего края везли и болящих, и увечных. За то род и поднялся: и имя, и герб, и земли. Не войной взяли, не деньгами. Даром взяли, который им место дало. А следом и деревня отстроилась, к доброму месту люди всегда тянутся, носом чуют. И жили тут, как нигде не живут: кто из ключа пил, тот не болел вовсе, ни дите, ни старик, ни скотина. Земля родила так, что с трех уездов на ярмарки ездили. Люди думали, земля такая. Удача такая. А это милость была.

Я слушала и смотрела на мертвую крону. Представить это все, ключ, ярмарки, целителей, у меня не получалось.

— А потом?

— А то и случилось, что всегда случается. Память у людей короткая. — Дымок сказал это без злости, устало, как давно пережитое. — Первый хозяин помнил, кому обязан. К дереву ходили, как в храм, детей приводили, учили: это не дерево, это милость, берегите. Деды учили, внуки кивали, правнуки уже позевывали. Через сто лет от чуда остается предание. Через двести сказка. А через триста над сказкой смеются. Стали думать, что сила у них своя, родовая. Мы, мол, Зейны, целители, порода такая, нам от Пресветлой на роду написано. Про место уже и не вспоминал никто. Дом как дом, дерево как дерево, из ключа воду брали да нахваливали, холодная.

Он переступил лапами на корне.

— Знакомо, — сказала я. — У нас так же. Пока здоровье есть, кажется, что этак и должно быть. А как кончится, сразу вопросы: за что, почему я.

— Во-во. — Дымок покивал. — Ну а дальше столица. Съездил один по делам, воротился с новыми мыслями: чего мы, богатые люди, в глуши сидим? Деньги есть, имя есть, в столице чины дают, дочерей замуж пристраивать надо. Стали ездить. Сперва на зиму: осенью туда, весной обратно. Потом и на лето оставаться начали, тут только управляющий да прислуга. Дом стоял пустой, дерево стояло забытое. А при деде твоем и вовсе собрались, добро вывезли, ворота заперли. Насовсем. Пресветлая этому месту хозяина назначила, велела жить при нем. А они уехали.

— И ключ замолчал?

— В тот же год. Ушел под землю, ни струйки. Дерево сохнуть стало. А род... а с родом, хозяйка, вот что сделалось. Сила-то им от места была дадена. Пока при месте жили, она в крови сама держалась, как вода в бочке, что к роднику подставлена. А бочку от родника откатили. Вода какое-то время еще есть, а потом вычерпывается. Вот она и вычерпывалась, поколение за поколением. При деде Зейны еще лечили, слава была. Отец твой уже так, царапину заговорить. Сестры с искоркой на донышке. А потом родилась ты. То есть Мирабель. Пустая совсем. Дно бочки.

Дно бочки. Красиво припечатал, кот, ничего не скажешь. Мирабель, значит, дно.

— И что теперь? Так и будет?