— Горит! Сенечка мой... Второй день горит. Я думала, отлежится, у нас дети часто горят... А с обеда хрипеть начал. К вечеру совсем худо стало. Дышит, будто через тряпку. Я к Фроловне, она травами пользует, а та поглядела и руками развела. Говорит, не в ее силах, тут лекарь нужен...

— Так везите к лекарю!

— Куда? — Глафира посмотрела на меня, и в глазах у нее было такое, что я осеклась. — Нет у нас лекаря, госпожа. Был в Верхних Ключах, за лесом, так съехал с месяц назад. Все отсюда съезжают. До города два дня пути. Не довезу я его. Он дороги не переживет.

Вот и вся здешняя медицина. Лекарь съехал, травница развела руками, до города два дня. А ребенок хрипит сейчас.

— Идем, — сказала я. — Погляжу. Чем смогу, помогу, а что не смогу, не обещаю. Я не лекарь, Глафира. Обожди во дворе, я сейчас.

— Да хоть поглядите, госпожа! Хоть поглядите!

Собирать, по совести, было нечего. Лекарств у меня не было никаких. Я металась по дому, вытаскивая из сундука чистые тряпицы, а за мной по пятам ходила Марфа и причитала: куда, на ночь глядя, мало ли что там за зараза, вон, хрипит ребенок, а ты только сама от горячки отошла...

Я взяла самый большой кувшин и пошла к дереву. По нашей с Марфой свежей дорожке, через темнеющий сад. Набирая воду, постояла над кувшином секунду. Вода как вода, сказала я себе. Только много лет из этого ключа пили и не болели. Проверим, милый. Не подведи.

У дверей Марфа сделала последнюю попытку заступить мне дорогу.

— Мирушка, не ходи...

— Марфа. — Я сказала это так, что она замолчала на вдохе. — Деревня моя. Значит, и люди мои. Кто за них в ответе, если не я? Сиди дома и жди. Вернусь.

Она открыла рот, закрыла и отступила. И уже в спину мне крикнула:

— Шаль хоть накинь! Вечер же!

Шаль я не взяла. Не до шали.

У крыльца из темноты вывернулся Дымок и пошел рядом, как пришитый.

— Без меня не ходи, — буркнул он вполголоса. — Мало ли с чем столкнешься. Вдвоем спокойнее.

Глафира ждала за воротами и, едва я вышла, кинулась вперед. Она семенила в трех шагах перед нами, оборачивалась через каждый шаг, проверяя бегу ли я за ней..

Вечер стоял теплый, солнце село, но небо еще не погасло. В другое время я бы сказала: красота, самое время посидеть на крыльце. Только мне было не до красот.

Плесень к вечеру будто оживилась. Черные пряди свисали с заборов, тянулись через пыльную дорогу. У одних дворов они едва угадывались, у других висели гуще. И чем ближе мы подходили к Глафириному двору, тем плотнее становилась эта сеть.

Она стекала по бревенчатой стене к светящемуся окошку и втягивалась в щели, будто сквозняк засасывал ее внутрь.

Дымок у моей ноги издал глухое, утробное ворчание.

— Вижу, — процедила я сквозь зубы.

А потом я обратила внимание на людей.

Возле двора Глафиры собралась добрая половина деревни. Бабы, мужики, у забора топтался Тихон. Стояли молча, кучками, переминаясь с ноги на ногу. Никто ничего не делал. Так собираются, когда в доме беда и помочь нечем: постоять рядом, повздыхать, подготовиться к плохому. По лицам было видно: плохого ждали.

Мы подошли, и все обернулись. Разговоры смолкли совсем. Люди раздвинулись, пропуская меня к калитке, и я кожей чувствовала их взгляды. Бабы торопливо прятали красные глаза, теребя концы платков. Мужики хмурились, кто-то нервно комкал в кулаке снятую шапку, а какой-то дед у плетня недоверчиво прищурился из-под кустистых бровей и сплюнул в пыль.

— Фроловна там, при мальчонке, — негромко сказал Тихон, когда я поравнялась с ним. И добавил совсем тихо: — Плох он, госпожа. Вы уж...

Он не договорил. Я кивнула и вошла. В избе было душно. В воздухе стоял кислый, застоявшийся запах тяжелой болезни. У лавки сидела сухонькая старуха. При виде меня она тяжело поднялась, опираясь рукой о край стола.

— Хрипит, — сказала она вместо приветствия. — Я, госпожа, что умела, все сделала. Не в моих силах.

Я услышала его раньше, чем разглядела маленькую фигурку под лоскутным одеялом. Свистящий, тяжелый хрип на каждом вдохе. Будто воздух продирался через мокрую вату.

Я видела его один раз, когда сговаривались про яйца. Он сидел на дерюжке, перебирал деревяшки: бледный, слишком тихий для своих лет. А теперь...

Я подошла ближе. И увидела все остальное.

Паутина оплела его целиком. Не тонкой сеточкой, как других, а плотно, слой за слоем. Черный кокон, из которого выглядывало только горящее личико. Пряди пульсировали на впалой груди, обвивали горло и на моих глазах, медленно, по волоску, ползли выше. На виски. К голове.

Он хрипел. А она ползла. Втягивалась в грудь вместе со свистящим вдохом и натягивалась струной, когда он пытался выдохнуть.

9

Я откинула одеяло.