Это верно и не поспоришь, тихо вздохнула я.

Сумку через плечо, Марфа мне сшила, когда я замучилась бегать с ведром на прием. Фляга с родниковой водой, чистые тряпицы. Я только флягу проверила, полна ли. Марфе сказала, что пройдусь до опушки, травки посмотрю. Она, конечно, заладила свое «поздно уже, сиди дома госпожа», но до вечера было еще далеко, и я быстро отбилась. Врать я не любила. Но «пойду искать в лесу неизвестно кого» прозвучало бы гораздо хуже.

Шли молча. Только когда я в очередной раз вырвала подол из зарослей малины, Дымок обернулся:

— Можно потише? Ломишься, как лосиха.

— Не нравится, ищи седока сам. Посмотрим, как ты его потащишь.

— Зубами, — буркнул кот. — За шиворот. Как котенка.

Я представила. Стало смешно и почти не страшно.

След Дымок взял у самой опушки.

Там, где конь вышел из леса, кот вдруг замер, припал к земле и зашипел.

По траве, от леса, тянулась полоса. Черная. Будто протащили что-то, вымазанное в саже, только сажа эта была живая: тонкие пряди, вмятые в траву, слабо шевелились, таяли но еще держались. А рядом с полосой, по ней и поперек, шли следы копыт. Черная борозда буквально тянулась по его следом.

— Что это?

Дымок ответил не сразу. Шерсть у него на боках вздыбилась.

— Не знаю. И вот это мне нравится меньше всего. Семь лет я за ней наблюдаю, все повадки выучил. Так она не ходит. — Он поднялся. — Пошли.

Мы шли лесом, наверное, с полверсты. Черная полоса тянулась через кусты, через валежник, пропадала и появлялась снова. Я обходила ее стороной: наступать на эту гадость не хотелось ни капли. Там, где она проходила, трава стояла рыжеватая, скрученная, как тогда у мельницы. Ветки цеплялись за рукава, подол собрал все репьи, какие были в лесу, на лицо липла паутина, обычная, слава Пресветлой, серая, паучья. Пахло прелью и грибами. И было тихо. Ни птицы, ни шороха. Только наши шаги да мое дыхание.

А потом деревья расступились, и впереди открылся овраг.

Полоса спускалась вниз по склону, по примятым кустам. Со дна тянуло холодом, прелой листвой и еще чем-то: сладковатым, гнилым, от чего у меня свело скулы.

Там, внизу, среди прошлогодней листвы, лежал человек.

Я скатилась по склону, цепляясь за корни, не думая ни о подоле, ни о том, что делать, если он мертв.

Мужчина лежал на боку, неудобно поджав под себя руку. Крупный, высокий, такого вдвоем не поднимешь. Черные волосы, длинные, до плеч, разметались по листве, слиплись у виска. Лицо серое, заострившееся, с резкими чертами: тяжелые скулы, темные брови вразлет, упрямый рот. Молодой еще. Дорогая одежда, темная, без единого герба, добротные сапоги, у пояса оружие в ножнах. Я схватила его за запястье: живой. Кожа сухая, горячая, а сердце стучало с перебоями, через силу.

Крови на нем почти не было. И от этого стало только страшнее, потому что я уже видела то, что было вместо крови.

Я отвела разорванный ворот.

Плечо и ключица у него были серо-черными. Как обмороженные, как у покойника, только он дышал. И от этого пятна во все стороны под кожей расходились темные жилы: тонкие, ветвистые. Они ползли вверх по шее и вниз, под рубашку, к груди. Я смотрела и не верила: гниль была В нем. Внутри. Она не оплела его, как Сеньку. Она проросла. Сидела в теле, как корни в земле, и медленно, спокойно пожирала его изнутри.

Такого я никогда не видела.

— Дымок...

— Вижу. — Кот стоял поодаль от черного, весь взъерошенный. — Живучий мужик. Другой бы уже остыл. А этот еще полз. Всю дорогу по лесу полз.

На груди у мужчины на простой прочной цепочке висел медальон. Темный металл, тусклый, без камней и золота. Круг, в круге чеканка: раскрытый глаз, от него лучи. Я повернула его к свету...

— Так, — сказал Дымок совсем другим голосом. — Хозяйка. А вот это уже не смешно.

— Что это?

— Неприятности это, вот что. Знак королевской тайной канцелярии. Око государево. — Его хвост ходил из стороны в сторону. — Понимаешь, нет? Такие в глушь на охоту не ездят. И если уж его... — кот не договорил и глянул на черное плечо.

Договаривать не пришлось.

Веки мужчины дрогнули и распахнулись.

Серые глаза, мутные от боли, уперлись прямо в меня. Скользнули ниже, на медальон в моих пальцах.

Рука его дернулась и накрыла мою. Пальцы, сухие, горячие, сжали мою кисть так, что я охнула. Он выдрал медальон из моих пальцев и затолкал под рубашку. Руки его тряслись. А затолкал.

— Никому... — Голос сорванный, на выдохе. — Никому не говори... кто я.

Глаза закатились. Голова упала набок. Пальцы, только что сжимавшие мою руку железом, разжались и сползли в листву.

А по его шее, у меня на глазах, медленно, поползла вверх черная жила.