В ногах на одеяле виднелась примятость. Я потрогала ладонью, еще теплое. Всю ночь, значит, просидел, сторож облезлый. А как я глаза открыла, так и сбежал, чтобы в нежностях не уличили.

Из-за двери доносился шум, на кухне кто-то гремел посудой и пахло блинами.

Я спустила ноги с кровати, потянулась и, чувствуя себя абсолютно здоровой, вышла в коридор. На кухне Марфа как раз обернулась от печи и, увидев меня, просияла. А следом брови съехались, и началось:

— Встала! Ох, Мирушка, ну и напугала ты меня! Всю ночь над тобой просидела, а ты горишь и гудишь чего-то... Все. Отходилась. Чтобы ноги твоей за воротами не было, пока не окрепнешь. Ишь, моду взяла: версты по жаре мерить после горячки. Садись. Есть будешь, пока со стула не сползешь.

— Марфуша...

— Никаких «Марфуша». Блины ешь.

Спорить с Марфой, когда у нее в руках сковородка, показалось мне опасным. Я села за стол. Блины были тонкие, с дырочками, со сметаной, которую, судя по довольной морде объявившегося у печки Дымка, уже кто-то продегустировал без спроса.

Я перевела взгляд на кота. Сквозь ночной бред я отчетливо помнила его голос. «Сила в тебя идет... так и должно быть». Ну ничего. Сейчас доем, выйдем на улицу, и у нас состоится очень серьезный разговор. Расскажешь мне, товарищ сторож, и про силу, и кому это так должно быть.

А пока я просто ела, слушала, как Марфа перечисляет мои прегрешения, и думала: вот ради этого, наверное, люди и выздоравливают, чтобы их поругал кто-нибудь от большой любви.

Наевшись, я поцеловала Марфу в щеку, чем сбила ее с обвинительной речи на полуслове, и вышла на крыльцо. Подышать.

Лучше бы не выходила.

Над деревней стояла чернота.

Она оплетала дворы невесомой теневой паутиной. Расползалась повсюду, словно живая черная плесень. Ползла вдоль заборов, затекала в огороды, въедалась в доски крыш. Тонкие пряди тянулись через дорогу, цеплялись за плетни. Вся деревня, от края до края, лежала под этой темной сетью. И сеть эта шевелилась. Медленно, пульсируя.

Я вцепилась в перила.

Так. Спокойно. Без паники. Вчера был жар, ночью бред, сегодня, стало быть, видения. Организм после встряски, все объяснимо. Сейчас проверим.

Вернулась в дом, будто за платком. Кухня как кухня: печь, стол, банки на полке. Марфа у окна перетирала миски — обычная Марфа, ни тени на ней, ни пятнышка. Внутри дома плесени не оказалось совершенно. Я вышла обратно.

Деревня стояла черная.

Закрыла глаза, сосчитала до десяти, способ уже проверенный и открыла.

Черная.

Значит, с глазами всё в порядке. Значит, оно там есть на самом деле.

— Насмотрелась? — раздалось снизу.

Дымок сидел на перилах — непонятно, когда успел забраться, — и глядел не на меня, а на деревню.

— Дымок, — прошептала я. — Это что же...

— Расскажу, пойдем к дереву. — Он спрыгнул с перил.

Я оглянулась на кухонное окно, за которым мелькал Марфин платок, и пошла за котом. Он прав. Не хватало еще, чтобы Марфа услышала, как я на крыльце сама с собой разговариваю.

За домом, в саду, мы молча миновали сухие яблони. Вышли на поляну, и я замерла.

Вокруг старого дерева было абсолютно чисто.

Шагов на десять во все стороны от ствола воздух стоял прозрачный и легкий. А по траве, по ровному кругу, шла граница. Живая. С той стороны к ней подползала теневая паутина: тянула черные пряди, пробовала, подбиралась. Пряди утыкались в невидимую черту и отступали.

Крепость. Маленькая, в десять шагов, но крепость.

Я шагнула за черту, и меня отпустило. Только здесь я поняла, что снаружи мне, оказывается, было тяжело дышать. Чернота давила потихоньку, исподволь, как перед грозой. А тут дышалось полной грудью.

У корней, где вчера ушла в трещину моя кровь, темнело влажное пятно. Вчера оно было с две ладони. Сегодня — размером с корыто, и в середине, в ямке между корнями, стояла вода. Настоящая. Я присела и тронула пальцами: холодная, чистая, аж заломило.

— Живой, — сказала я вслух. — Ключ-то живой.

— А я тебе что говорил. — Дымок обнаружился на корне, успел раньше меня, хотя вроде сзади шел. Коты. — Пятьсот лет молчал. А на твою кровь отозвался. Сочится.

Я села на корень. В голове крутилась тысяча вопросов.

— Рассказывай. Что вчера со мной было? Только по порядку и без загадок.

— А что было. — Он умостился, обернув хвост вокруг лап. — Место тебя признало, вот что было. Оно к тебе с первого дня присматривалось, силой по капле делилось, я говорил. А вчера ты ему кровь на корни отдала. Нечаянно, да. Только месту все равно, нарочно или нечаянно. Кровь рода Зейн в землю вернулась. Для места это вернее любых грамот: своя пришла. Хозяйка. Оно и открылось тебе. Разом, все, что копило. Оттого тебя и ломало: сила входила, место себе расчищала. Я ж тебе шептал: держись. Ты и держалась. Молодец.

— Ты ведь знал, что так будет. Вчера, у дерева. Поэтому замолчал и разговор свернул.