— Какой тут доход, голубушка. Оброк деревенские хозяину платят, так заведено. Только с них уже который год взять нечего. Прежний управляющий, что при дедушке твоем еще служил, последнее выгребал, пока сам не сбежал. С тех пор никто и не спрашивал. Деревня сама по себе, дом сам по себе.

— Деньги какие-нибудь у нас есть? Сейчас, не к осени.

Марфа помялась, потом полезла куда-то под фартук и вынула тряпичный узелок.

— Вот. Мне на дорогу давали, я не тратила. И у тебя в шкатулке колечко, маменька на прощание сунула. Сережки еще, бирюзовые.

Я развязала узелок. Монет там лежало немного, медных побольше, серебряных три штуки. Что на них можно купить, я не представляла. Чужая память подсказывала вяло, Мирабель деньгами в руках не держала сроду, за нее всегда платили.

Кот с лавки следил за моими раскопками одним глазом.

Марфу я отправила ставить тесто, из остатков муки, чего ей киснуть. А сама пошла осматривать свои хоромы и по дороге, в пустом коридоре, тихо спросила:

— Дымок. Объясни мне толком, что мне тут принадлежит. А то я хозяйка, а чего хозяйка, не знаю.

Кот вспрыгнул на подоконник, устроился в солнечном пятне.

— Дом. Двор с постройками, сад за домом, одичал только. Деревня, двенадцать дворов жилых. Поля вокруг, лес до оврагов тоже твой, дальше на папеньку твоего оформлен. Луга заливные у реки. Хорошее было хозяйство. При старом хозяине, при деде твоем, тут все гудело. Ярмарки собирали, с трех уездов ездили.

— И куда все делось?

— А туда же, куда все девается. Дед помер, наследники в столице, земля им без надобности. Управляющего прислали, тот воровал, потом земля болеть начала, воровать стало нечего, он и сбежал. Деревенские кто съехал, кто доживает. Оброк платить нечем, вот твоя деревня тебе и не приносит ни гроша. И не принесет, пока земля болеет.

— А лечится она как?

Дымок повернул ко мне голову и долго смотрел, не мигая.

— Не знаю, хозяйка. Я тебе честно скажу, я такой хвори не видел никогда. Она расползлась так, что проще сжечь, чем лечить. Но ты правильно, что спросила.

Проще сжечь, чем лечить. Я это запомнила.

К обеду я составила себе картину, и картина выходила невеселая. Денег мало, еды в кладовой на месяц-полтора, если растягивать. Мешок муки, крупы на донышке, кадка капусты с кислинкой на грани, полбочонка солонины. В погребе картошка, мелкая, сморщенная, зато много, и морковь прошлогодняя в песке. До осени с таким припасом не дотянуть, а осенью, очень может быть, никакого содержания и не пришлют. Про меня просто забудут, и все.

Значит, покупать. Кур, козу, молока хотя бы для начала. А покупать у кого? У деревни, которая меня в глаза не видела и заранее не любит.

— Марфа, — сказала я. — Что в деревне купить можно? Куры у кого есть, козы?

— Куры у Глаши есть, у старостихи, может, у Фроловны. Только... — она осеклась.

— Что?

— Не пойдут они к нам с продажей, голубушка. И ты к ним не ходи. Они на нас волком смотрят. Я третьего дня за водой пошла, так у колодца две бабы стояли, и одна другой говорит, громко так, нарочно: понаехали, мол, дармоеды господские. Своих ртов девать некуда, так еще барыню корми.

— А с чего они взяли, что их кто-то просит меня кормить?

— Так заведено же. Раз барыня приехала, стало быть, за оброком. Больше им от господ ничего не перепадало.

Ах вот оно что. Значит, для них я налоговая инспекция на выезде. Приехала на готовенькое, выгребать последнее из тех, у кого и первого не осталось.

— Собирайся, — сказала я. — Идем в деревню.

— Мирушка, да зачем?!

— Знакомиться. Раз уж я им хозяйка, пусть хоть посмотрят, кого боятся.

Дорогие читатели, если вам нравится роман, поставьте лайк, вам не сложно, а я вижу , что пишу не зря)))мурр

4

Марфа сдалась не сразу. Пока я одевалась, она ходила следом и уговаривала не ходить. Люди злые, наговорят гадостей, а мне после хвори расстраиваться нельзя. И вообще, госпожи сами по дворам не ходят, послать кого следует, и все дела. Послать, правда, было некого, но Марфу это не смущало.

— Не наговорят. А наговорят, так у меня уши крепкие, выдержат.

Платье я выбрала простое, серенькое, дорожное.

День стоял ясный, сухой, пыль на дороге лежала мягкая, как мука. Дымок проводил нас до ворот, уселся на столбик и дальше не пошел.

Деревня начиналась сразу за воротами. Дома стояли крепкие, из хорошего леса, с широкими окнами, с резными наличниками. Только краска на наличниках потрескалась и облупилась до дерева, ставни висели косо, крылечки просели. Строились тут когда-то основательно, при деньгах.

Каждый третий дом стоял с заколоченными окнами. Доски крест-накрест, серые от дождей. У одного такого дома ворота были распахнуты настежь, во дворе лопухи в пояс, и сквозь лопухи протоптана тропинка, кто-то ходил туда за чем-то своим.

На лавке у пятого дома сидел старик. Сидел прямо, руки на коленях, смотрел перед собой на дорогу.

— Доброго утра, — сказала я.

Старик не шелохнулся. Смотрел сквозь нас.

Ну что же. Не больно-то и хотелось. Хотя нет, врать не буду, задело. В своей деревне иду, со своими людьми здороваюсь, а меня как нет.