— Ежели чего по хозяйству надо будет, госпожа... присылайте вашу Марфу. Найдем, поможем, чай, не звери.

И пошел к своему двору, не дожидаясь ответа.

Всю дорогу до дома Марфа молчала, а у самых ворот не выдержала.

— Сроду такого не было, чтобы господа у деревни покупали. Что ж теперь будет-то, Мирушка.

— Яйца будут, — сказала я.

Вечером я сидела у окна и считала. Выходило небогато. Десяток яиц в неделю это подспорье, а не жизнь. Деньгам в узелке конец виден, содержание к осени, и то вилами по воде. Земля не родит, вода из колодцев ушла, мельница стоит. С какого конца за это браться, я пока не знала. Знала только, что браться придется, потому что кроме меня, тут некому.

На подоконник мягко вспрыгнул Дымок. Объявился к сумеркам, как ни в чем не бывало, и теперь сидел рядом, обернув хвост вокруг лап, и смотрел в окно, на темнеющую деревню.

— Дымок. А скажи мне вот что. Люди тут отчего такие? Ходила я сегодня, смотрела. Бледные все, тихие. Старик на лавке сидит, как неживой. Дети как старички, сидят, не бегают. Это же не от одной бедности.

Кот повернул голову и посмотрел на меня долгим желтым взглядом.

— А ты еще не поняла, хозяйка? Земля болеет. А люди на ней живут. Пьют с нее, едят с нее, ходят по ней. Земля свое из них и добирает.

6

— А ты еще не поняла, хозяйка? Земля болеет. А люди на ней живут. Пьют с нее, едят с нее, ходят по ней. Земля свое из них и добирает.

Я помолчала, переваривая. За окном догорал закат, деревня тонула в сумерках, ни огонька почти, ни дымка над трубами. Экономят люди. На всем экономят, даже на вечере.

— Расскажи толком. Как болеет? С чего началось?

— Кабы я знал, с чего. — Дымок переступил лапами на подоконнике. — Семь годов тому началось. Сперва тихо, я и внимания не придал. Ну, год сухой, ну, рожь жидкая, бывает. А на другой год гляжу, паутина по земле пошла. По людям пошла. И с каждым годом гуще. Я, хозяйка, двести лет тут живу. Засуху видал, мор видал, войну краем видал. Такого не видывал.

— Двести лет, — повторила я. — Солидно. И что, за двести лет ни разу ничего похожего?

— Ни разу. Оно и не похоже ни на что. Хворь приходит с ветром, с водой, от больного человека, или скотины. А эта будто из-под низу сочится.

Из-под низу. Я потерла виски. Голова к вечеру разболелась, и во всем теле была разбитость, как после дурного сна. Догулялась, называется. Носило меня по деревне по самой жаре, после горячки, умная женщина. Вот и расплата.

— Ладно, — сказала я. — Утро вечера мудренее. Пойду лягу, а то меня после сегодняшней прогулки ноги не держат.

Дымок спрыгнул с подоконника, дошел до двери и обернулся.

— Выспись, хозяйка. Завтра покажу тебе кое-что. Думаю, пора.

— Что покажешь?

— Завтра, — сказал он и ушел в темноту коридора.

Вот и говори с котами. Полвечера из него слова тянула, а под конец он же и напустил туману.

Проснулась я от ощущения, что по мне совершают пеший марш-бросок. Кот методично топтался по одеялу, выбирая самые чувствительные точки на моих ребрах. Пройдясь до подушки, он развернулся, вернулся к ногам, развернулся снова и повторил маршрут. На третьем круге я сдалась.

— Дымок, — просипела я в подушку. — Я тебе не газон, чтоб по мне тропинки вытаптывать. Смени маршрут, у меня ребра не казенные.

— А, проснулась. — Он уселся мне прямо на грудь, придавив дыхание, и заглянул в лицо с невинным видом профессионального палача. — Долго спишь, хозяйка. Солнце уже вон где, а ты лежишь, как памятник самой себе.

Я скосила глаз на окно. Солнце только-только встало.

— Совесть у тебя есть?

— Нету. Много лет как нету, я по ней и не скучаю. Вставай. Дело есть.

— Какое дело в такую рань?

— Важное. — Он спрыгнул на пол и пошел к двери, хвост трубой. У двери обернулся. — Ну? Или мне тебя за подол тащить? Имей в виду, зубы у меня острые, подол не обещаю вернуть целым.

Пришлось вставать. Умывалась я под его надзором, одевалась под ехидные комментарии о том, что копаюсь я, как сонная муха. Марфе, гремевшей на кухне, я буркнула, что пройдусь по саду. Та отозвалась, что завтрак стынет. Дымок тут же вставил свои пять копеек: «Не волнуйся, завтрак не волк, в лес не убежит». Марфа его, по обыкновению, не услышала.

За домом начинался сад. Одичалый, заросший, сухостой один. Дымок шел впереди уверенно, нырял под ветки, оборачивался, ждал. Я продиралась следом и думала: дожила, Надежда Николаевна. Всю жизнь сама себе хозяйка была, а теперь этот оборванец меня ведет по своим делам, как будто я у него на побегушках. Был бы хоть породистый, все не так обидно.

Сад кончился. За ним открылась поляна, и я остановилась.

Посреди поляны стояло дерево.