— Это я у тебя хотел спросить. Тело хозяйкино, а внутри кто-то другой сидит. Та пахла слезами и столицей. А от тебя жизнью пахнет.

Я села на скамейку у перил. Ноги подкосились, пришлось.

Говорящий кот. Нет, я все понимала. Чужой мир, чужое тело, магия. Но одно дело понимать, а другое дело стоять на балконе и разговаривать с облезлым котом, который тебя же и допрашивает.

— Так, — сказала я вслух. — Спокойно. Сейчас я закрою глаза, посчитаю до десяти, и окажется, что это жар. Бред. Остаточное явление.

Я закрыла глаза. Посчитала. Открыла.

Кот сидел на прежнем месте и умывался. На меня он даже не смотрел.

— Коты не разговаривают, — сообщила я ему на всякий случай.

— Правильно, — согласился он, не отрываясь от лапы. — Не разговаривают. Это ты сама с собой беседуешь. Сидишь на балконе, глаза закрываешь, до десяти считаешь. Со стороны поглядеть, душевнобольная, чистая картина.

Ах ты ж язва облезлая.

— Я, между прочим, четыре дня в горячке провалялась. Мне положено.

— Я знаю, сколько ты провалялась. — Он оставил лапу и посмотрел на меня. — Я тут был. Слышал, как молодая хозяйка уходила. Слегла, потому что бороться не хотела. Свои же предали, за что тут бороться. Угасала тихо, как свечка под блюдцем. А потом раз, и в теле другая душа. Яркая. Живая. И вот что чудно, не чужая. Есть в тебе что-то родное. Этому дому близкое, а значит, и мне.

— Хозяйка, — повторила я. — Ты меня второй раз так называешь. С чего вдруг? Я тут без году неделя, и та в горячке.

— А с того, что хозяйка и есть, — кот сказал это спокойно, как о погоде. — Дом тебя принял, земля тебя чует. Не зря твою душу сюда притянуло, через миры, между прочим. Такое просто так не случается. Так что привыкай к новой жизни.

Ничего себе заявочки. Притянуло. То есть я тут не по ошибке, выходит, а по чьему-то замыслу. Знать бы еще, по чьему и зачем.

— Ты кто вообще такой? Почему тебя слышу только я?

— Много будешь знать, состаришься. — Он сощурился на меня желтым глазом. — Хотя тебе не страшно. Ты уже.

Вот ведь. Я даже обидеться не успела, до того точно подмечено.

— Как звать-то тебя, язва?

— Никак. Меня тут раньше и не видел никто. В этом роду магии давно не хватало, чтобы меня разглядеть. А самому себе имя давать неправильно. Имя дает хозяин.

Я посмотрела на него внимательнее. Под клоками и проплешинами угадывался серый окрас, ровный, дымчатый. Когда-то он, наверное, был красивым котом.

— Будешь Дымок.

Кот помолчал, потом дернул ухом.

— Дымок так Дымок.

— Худой ты какой, — вырвалось у меня. — Тебя что, не кормят тут?

— А кому тут кормить? Тут, хозяйка, и людям кушать нечего. Земля хворает, деревня хворает, я хвораю. Все по-честному.

— Земля хворает? А Марфа говорит, выродилась.

— Выродилась, — фыркнул кот. — Скажет тоже. Земля не порода, чтобы вырождаться. Земля болеет. Семь лет болеет, и с каждым годом хуже. А отчего, не спрашивай. Знал бы, сказал.

В дверях загремело, Марфа несла отвар. Дымок поднялся, потянулся всем облезлым тельцем и утек в дом мимо ее ног, только хвост мелькнул. Марфа даже не оглянулась.

Остаток дня прошел тихо. Я честно выпила отвар, поела, что дали, и к закату уже клевала носом. Молодое тело брало свое, ему после горячки полагалось спать. Засыпая, я слышала, как где-то в доме скрипнула половица, мягко, по-кошачьи.

Проснулась я от солнца и от запаха каши. Полежала, послушала себя. Тело слушалось, есть хотелось зверски, в голове было ясно. Значит, живем.

На кухне обнаружились оба: Марфа у печи и Дымок на лавке, вылизывающий миску. Марфа, увидев меня, всплеснула руками, мол, чего вскочила, я бы принесла. А я смотрела на миску.

— Прикормила все-таки?

Марфа смутилась, как девчонка.

— Да жалко скотинку, кожа да кости. Каши вчерашней плеснула, не убудет от нас... Ты садись, садись, горяченькой поешь.

Каша была жидкая, на воде, но горячая. Я ела и думала, что вопросов у меня накопилось на три жизни вперед, а спрашивать надо осторожно. То, что можно спросить у кота, нельзя спрашивать у Марфы. Мирабель прожила в этом мире девятнадцать лет, ей не положено удивляться вслух.

Начала я с простого.

— Марфа, а содержание нам какое положено? Я тогда, в дороге, не в себе была, мимо ушей все пропустила.

— Как же, помню. — Марфа присела напротив, подперла щеку. — Господин управляющий говорил, к осени пришлют, как урожай продадут. А сколько, не сказывал. Сказывал, барышне на скромную жизнь достанет.

На скромную жизнь. К осени. А урожай, надо понимать, продадут с тех земель, что остались при семье. С этих-то полей продавать нечего.

— А деревня? Она же моя теперь. С нее какой доход положен?

Марфа вздохнула.