За полями, на отшибе, у пересохшего ручья стояла мельница. Крылья ободранные, два целых, два в решетку, крыша провалена с одного бока. При ней когда-то была запруда, от нее остался овражек с сухим дном да гнилые сваи.

— Мельница тоже моя?

— Ваша. При старом хозяине молола на всю округу, очередь с ночи занимали. Как ручей пересох, так и встала. Годов шесть уже.

— А при мельнице кто жил?

— Мельник с семейством жил, Прохор. Хорошо жили, справно. Потом хворать начали, всей семьей, один за другим. Слегли. Ну и собрались да уехали в город, поближе к лекарям. С тех пор там никто не обжился. Да и чего обживаться, молоть нечего, воды нет. Стоит и стоит.

— Схожу гляну. Хозяйство мое.

— Воля ваша. Только смотреть там нечего, гниль одна. — Тихон пожал плечами. — Туда даже скотина не ходит. Пастух гоняет, а она не идет. Ну да скотине виднее.

Дорога к мельнице была когда-то накатанная, широкая, с двумя колеями, теперь колеи затянуло серой коркой. Тихон с Марфой потянулись следом, Марфа причитала вполголоса.

Шагов через двести я почувствовала, что здорово сегодня печет. В висках заломило. Еще через сотню шагов к горлу подкатила тошнота, легкая, муторная, как в душном автобусе. Ноги стали ватные, между лопатками выступила испарина.

Я остановилась, отдышалась. Мельница стояла уже близко, было видно ржавые петли на воротах и лопухи у порога. Странные, кстати, лопухи, чернявые какие-то, скрученные.

— Лица на вас нет, госпожа, — сказал Тихон у меня за плечом. — Жара нынче. Пойдемте назад.

— Голубушка, воротимся, — подхватила Марфа. — Куда тебе после хвори версты мерить...

Наверное, они были правы. Не отошла я еще после горячки. В глазах уже плыло, и мельничные крылья покачивались, хотя ветра не было.

— Ладно. В другой раз.

Повернули назад. Шагов через триста меня отпустило. Тошнота ушла, ноги вспомнили, что молодые. Отдышалась, решила я. Да и обратно под горку шли. Только Тихон нет-нет да поглядывал на меня сбоку.

На обратном пути, у крайнего двора, я увидела собаку.

Она лежала у забора, в тени, вытянув лапы. Большая была собака, лохматая, дворовая. Шерсть на ней висела клоками, на боку светились проплешины, и бок этот ходил тяжело, с хрипом. На нас она не повела и ухом. Глаза были открыты и смотрели в забор.

У калитки возился мужик, чинил петлю.

— Хворая у тебя собака, хозяин.

— Подыхает, — сказал мужик, не оборачиваясь. — Третий день не жрет. Старая. Пожила свое. Добить бы, чтоб не мучилась, да рука не поднимается. Пятнадцать годов двор стерегла.

У меня сжалось сердце. Лежит зверь, пятнадцать лет честно отслужил, и уходит теперь один, у забора. Рука сама потянулась. Я присела на корточки и погладила ее по голове, между ушей. В глазах защипало, вот еще не хватало, реветь над чужой собакой посреди деревни.

— Госпожа, не трожьте! — ахнула сзади Марфа. — Хворая она, мало ли что!

— Ничего. — Я почесала легонько, за ухом. — Держись, зверь. Пожила, говорят. А ты не слушай.

Собака скосила на меня глаз. Потом шевельнула хвостом, самым кончиком, и лизнула мне запястье. Язык был сухой и горячий.

Я поднялась.

Глафирин двор нашелся, где сказано, третий от дома старосты. Хозяйка развешивала белье, выцветшее от стирок. У крыльца на расстеленной дерюжке сидел мальчонка годов трех. Перед ним лежали игрушки, простые деревяшки. Он их перекладывал. Брал одну, смотрел, клал. Брал другую. Личико у него было бледное до серости, под глазами тени, как у взрослого после бессонной недели. Тихон у калитки остановился.

— Глафира! Госпожа к тебе. Ты не пужайся, она с добром.

Глафира обернулась, застыла с мокрой рубахой в руках. Поклонилась коротко, настороженно.

— Мне сказали, у тебя куры есть. Продай двух несушек.

Глафира прижала рубаху к груди. Глянула на сына, на меня, опять на сына.

— Да куры-то есть, госпожа, четыре несушки... только самим нужны. Яичко ребятенку, какой ни есть прикорм. Заберете двух, нам с ним и вовсе...

Она не договорила и опустила глаза. А я посмотрела на мальчонку и поняла, что никаких кур я отсюда не заберу. Не со всем с ума сошла, у дитя малого последнее выкупать.

— Тогда так сделаем. Может будешь яйца продавать, какие лишние? Десяток в неделю наберется?

— Наберется... — Глафира смотрела на меня, не понимая. — А куры как же?

—Так если они тебе нужнее, разве я буду забирать? Твои куры, мои яйца, если будут лишние, обеим хорошо.

Я вынула из кармана две медных монеты и положила на перильце крыльца.

— Это вперед, за две недели. Марфа будет заходить, забирать.

Глафира посмотрела на монеты. Потом быстро, воровато оглянулась на улицу, сгребла их в кулак и спрятала под фартук.

— Соберу, госпожа. Самые свежие отберу...

Мальчонка на дерюжке поднял голову и посмотрел на меня.

У ворот Тихон задержался. Мял в руках шапку, которую так и не надел за всю дорогу, потом сказал, глядя в сторону: