Марфа охнула тихонько, прижала руку к груди и потянула меня за рукав.

Двор старосты нашелся в середине деревни, у колодца, возле которого топтались с ведрами две бабы. При нашем приближении обе подхватили ведра и заспешили прочь, только вода плескала через край. Сам двор выглядел жилым по-настоящему: забор ровный, ворота на петлях, у сарая поленница. Хозяин обнаружился за работой, колол дрова. Мужик кряжистый, лет пятидесяти, борода с сединой. Увидел нас, всадил топор в колоду, вытер ладони о штаны. Кланяться не стал.

— Госпожа пожаловали, — сказал он ровно. — Чем обязаны?

— Здравствуй, хозяин. Я Мирабель Зейн, новая владелица. А ты, стало быть, староста?

— Тихон. Староста. — Смотрел он мимо меня, поверх плеча, на дорогу. — Ежели про налог спросить пришли, так я сразу скажу, госпожа. Нечем платить. Хоть описывайте, хоть со двора сводите. Двенадцать дворов жилых осталось, и в тех шаром покати.

— Я не про налог.

— А про что же? — Тут он в первый раз глянул мне в лицо, и в глазах у него шевельнулось что-то живое. Недоброе, но живое. — Может, госпоже прислуга нужна? Так не пойдет никто. У нас ребятишки с голоду пухнут, нам за господа развлекать недосуг. Еще и госпожу кормить, — добавил он тише, себе под нос, но так, чтобы слышно было.

Марфа за моей спиной набрала воздуху. Я успела взять ее за локоть.

— Кормить меня не надо, Тихон. Я купить хочу. Кур несушек, молока козьего, яиц, что у людей найдется. За деньги. Не обижу.

Он помолчал. Посмотрел на меня, на Марфу, опять на меня. Подвох искал.

— Купить, — повторил он. — Это где же такое видано, чтобы господа у мужика покупали. Господа забирают.

— А я вот покупаю. Такая уж уродилась. Так у кого спросить?

— Кур у Глафиры спросите, третий двор от моего. Мужа у ней нет, ей деньга нужнее всех. Может, продаст.

— Спрошу. А пока проведи-ка меня по деревне, староста. Хозяйство мое, а я его не видела. Хочу знать, чем владею.

Тихон посмотрел на меня тяжело. Вытер руки еще раз, хотя они и так были сухие, и буркнул:

— Воля ваша. Только смотреть у нас, госпожа, не на что. Разве что на бедность.

— На нее и посмотрим.

Пошли вдоль порядка. Тихон шагал на полшага впереди, говорил скупо, через силу, но говорил. У заколоченного дома с распахнутыми воротами кивнул:

— Тут Демидовы жили. В позапрошлом годе съехали, в город подались. Справный был двор, восемь душ. А там Кузьмины, эти еще раньше. За ними Овчинниковы, Лукерья с зятьями... — Он перечислял фамилии, как поминание читал. — Остались те, кому ехать некуда. Или не на что.

У поворота стоял колодец. Сруб добротный, с навесом, с воротом, только веревка на вороте висела трухлявая, а бадья валялась рядом в траве, рассохшаяся, со щелями в палец. Я заглянула через край. Снизу пахнуло сыростью и гнилью. Далеко внизу темнело дно, ил да грязь, и в грязи тускло отсвечивала лужица.

— Сухой?

— Пятый год сухой. И у Косого оврага сухой, и на дальнем конце обмелел, воробью по колено. Один остался, у моего двора. Туда вся деревня и ходит, кому с дальнего конца, те с коромыслами намаются.

— А глубина-то вон какая. И что, совсем воды нет?

— Три с половиной сажени. — Тихон глянул на меня искоса. — Дед мой его рыл. Сроду в нем вода стояла, в самые сухие годы стояла. А теперь вон, лужа на дне.

Такие колодцы от одного жаркого лета не пересыхают. Я промолчала, но себе зарубку сделала.

За огородами начались поля, и на них я насмотрелась досыта. Земля лежала серая, слежавшаяся, в трещинах, как старая штукатурка. Рожь, если это была рожь, стояла жидкая, по колено, колосок от колоска на ладонь.

— Это что посеяно?

— Рожь, — сказал Тихон и сплюнул. — Сеяли из последнего. По весне взошла, я уж думал, отпустило. А она вон, встала и стоит. Ни расти, ни помирать. Как мы все тут.

У леса темнели полосы, которые не пахали, видать, не первый год, но и бурьяном они не зарастали, а так и лежали голые.

— А те полосы чьи? Почему не паханы?

— Демидовские были. Как съехали, так и лежат.

— И что же, даже сорняком не берутся? Брошенная земля бурьяном зарастает, это же закон природы.

Тихон остановился. Посмотрел на меня долго, по-новому.

— Вот и я про то, госпожа. Трава не растет, сорняк не растет. Мужики говорят, выродилась земля. А я так скажу... — он осекся, махнул рукой. — Ничего не скажу. Не моего ума дело.

— Договаривай, раз начал.

— А чего договаривать. — Он смотрел на голые полосы, и желваки у него ходили. — Земля не старуха, чтобы вырождаться. Дед мой на этой земле жил, прадед жил, и родила она им исправно. А тут за семь годов, как отрезало. Так не бывает, госпожа. Только кому я это скажу? В управу уездную? Приедут, пальцем у виска покрутят и уедут.

Вот тебе и раз. Выходит, не одна я тут такая умная.

5