Первая струйка, тонкая, робкая, нашла старый желобок и побежала по выглаженному камню, как бегала пятьсот лет назад.

Я зачерпнула ладонью. Вода обожгла холодом. Поднесла ладонь к губам...

8

Вода обожгла холодом.

Я выпила ладонь до капли. Зачерпнула еще. Выпила и эту.

Потом посидела, прислушалась к себе. Ждала, честно говоря, чего-нибудь этакого. Молний из глаз, силы богатырской, третьего глаза, что там еще в сказках полагается. Столько лет ключ молчал, живая вода, кто пил, тот не болел... А внутри было ровно то же, что и до. Разве что сухость во рту пропала, и лицо стянуло свежестью, как после умывания.

— Ну и ладно, — сказала я ключу. — Будем считать, сработались. Вода у тебя хорошая, честная. А чудеса нам ни к чему, мы люди простые.

Дымок с корня фыркнул. То ли согласился, то ли наоборот, у котов не разберешь.

Струйка тем временем бежала по желобку. Она сбегала с края, падала в траву и терялась в узкой ложбинке. Я проследила глазами: сырой след уходил дальше, петляя среди старых яблонь. Когда-то ручей пробил здесь русло. И сейчас вода упрямо искала старый путь, к деревне.

Я набрала полную кружку и пошла в дом.

Марфа как раз вернулась с улицы. У порога тяжело поблескивали мокрыми боками два полных ведра, а сама она стояла у стола и вытирала раскрасневшееся лицо концом платка.

— Попробуй, — я протянула ей кружку. — У нас, оказывается, в саду родничок живой. Я его расчистила, потому и копалась там долго.

Марфа отпила недоверчиво. Потом еще. Опустила кружку, посмотрела на дно, потом на меня. Я прямо видела, как она пытается уложить это в голове.

— Родничок? В саду? — Она прижала кружку к груди. — Мирушка... Да я же только что за водой к колодцу ходила! Через всю деревню перла, с ведрами! Туда полчаса, обратно полчаса, руки оборвала! А тут, стало быть, в саду?!

— В саду. За домом, у большого дерева. Бери сколько хочешь, он щедрый.

Про то что, он не совсем обычный, я понятное дело, промолчала. Родничок и родничок. Расчистила и расчистила. Марфа и без того смотрела на воду как на сокровище.

Заодно с колодца она принесла новость.

— Бабы там судачат, у Демьяна псина ожила. Та здоровенная собака, что у забора подыхала. Ты еще гладила ее, а я тебя ругала. Третьего дня встала, представляешь? Ходит, хвостом машет, жрет за троих, Демьян не напасется. А он ее уже закапывать собирался, лопату приготовил. Чудеса.

— Чудеса, — согласилась я.

Отлежалась животина. Бывает. Вспомнила только сухой горячий язык на моем запястье и порадовалась: живи, зверь. Не слушай никого.

Марфа тут же решительно отодвинула принесенные ведра в сторону, подхватила пустую бадью и сходила к ключу сама. Вернулась сияющая.

— Вода-то какая! Чистая, как слеза!

Она гремела посудой, суетилась у печи . К обеду мы с ней уже натоптали к ключу приметную тропинку.

Остаток дня мы пустили на генеральную уборку. Вода теперь плескалась под самым боком, в двух шагах, грех было этим не воспользоваться. Марфа сперва завела тесто на родниковой воде, укутала полотенцем, и мы взялись за ведра.

Дом давно просил крепких рук. Я таскала ледяную воду из сада, Марфа грела ее на печи. Мы скоблили полы, вымывая въевшуюся серую пыль из широких щелей между досками. Стирали глухой мутный налет с оконных стекол, впуская в комнаты солнце. Стягивали чехлы с мебели и выбивали их во дворе. Мышцы ныли, спина гудела, но это была хорошая, рабочая усталость. Молодое тело гнулось, разгибалось и тянуло нагрузку так играючи, что оставалось только радоваться.

К вечеру дом задышал. Пахло мокрым чистым деревом, свежестью и горячим хлебом. Марфино тесто на живой воде поднялось до краев, и лепешки вышли пышными, румяными. Впервые за все это время усадьба казалась по-настоящему жилой.

А потом тяжелые дубовые двери парадного входа содрогнулись от грохота.

Удары сыпались сплошняком, не разбирая ритма. Гулкое эхо разнеслось по пустым коридорам усадьбы, так, что слабо зазвенели стекла в кухонных окнах. Марфа охнула и выронила чистое полотенце. Она бросилась из кухни в прихожую. Раздался лязг откинутого тяжелого засова, торопливый скрип петель, и в кухню, едва не сбив Марфу с ног, влетела Глафира.

С распущенными волосами, в накинутом кое-как платке, она с порога тяжело повисла на мне.

— Госпожа! Спаси! Сенечка мой... горит весь, хрипит! Помоги, госпожа, ты ж ученая, образование у тебя господское! Все отдам! Кур бери, всех бери! Козу бери! Только спаси сыночку, Пресветлой прошу!

Я от неожиданности опешила. Только что в доме стоял уютный запах свежего хлеба, и вдруг на мне висит бьющаяся в истерике женщина и голосит на весь дом.

— Так, стой. Что происходит? — Я с силой оторвала ее от себя и попыталась поднять за плечи. Глафира сопротивлялась, продолжая рыдать и тянуться к моим рукам. — Встань, кому говорю! Прекрати истерику и расскажи нормально. Что случилось?

Она судорожно всхлипнула, размазывая слезы по впалым щекам, и попыталась взять себя в руки.