— Догадывался. — Он отвел глаза. — А говорить не стал. Скажи я тебе: «сейчас, хозяйка, тебя всю ночь наизнанку выворачивать будет, зато потом хворь видеть станешь» — много бы ты мне поверила? Только извелась бы от страха раньше времени.

Резонно, кот. .

— Ладно, простила. Теперь главное. Вижу я эту паутину. И что мне с ней делать? Как ее снимать? Лечить как?

Дымок молчал долго.

— Теперь ты видишь то же, что и я, хозяйка. — Он сказал это тихо и честно. — Эта плесень и на людях тоже есть. А как лечить — не знаю. Ты про меня правильно пойми. Я сторож. Не лекарь. Мое дело место стеречь, дом держать, за родом присматривать. Я семь лет на эту черноту гляжу, всю ее повадку выучил, а сделать не могу ничего. Не дано мне. А Зейны умели. Себя исцеляли, сроду в роду никто не хворал. У кого силы поболе было, тот, сказывают, и другого мог поправить. Руками. Как, чем, не спрашивай: при мне таких уже не рождалось.

Он поднял на меня глаза.

— Одно тебе скажу. Семь лет назад оно от мельницы поползло. Я видел, как начиналось: сперва там, у пересохшего ручья, потом шире, шире, год от года. Всю деревню взяло. Дом наш дольше всех держался, старая сила в стенах берегла, внутрь заразу не пускала. Только обшивку снаружи оплело. Одно дерево нетронутым стояло, да я уж думал, и его возьмет: к весне граница у самых корней была. А вчера, как кровь вернулась... — он мотнул головой на черту в траве, — отползла. Сама видела докуда. Страшная это темнота, хозяйка. Я всякое видал, а такой не видал. И вот она отползла. Впервые за семь лет ее подвинули.

Я смотрела на живую границу. Чернота снаружи все пробовала подобраться ближе: тянула пряди, обжигалась и таяла. А чистый круг стоял нерушимо.

— От мельницы, говоришь, — сказала я медленно.

— От нее. А что?

— А то, что мне позавчера у этой мельницы поплохело так, что чуть посреди дороги не легла. Я на жару списала.

Дымок посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вот, значит, как. Там у этой плесени самое гнездо. Корень. Разрослась эта дрянь, жирная стала, силу из всего живого тянет. Уж на что ты хозяйка, кровь Зейнов, а и тебя скрутило. .— Он помолчал. — Ты туда не суйся пока. Раздавит. Эту махину сперва ослабить надо, иначе выпьет досуха.

— Не пойду. — Я поднялась с корня. Сидеть и пугаться можно было до вечера, а можно было заняться делом. — Скажи лучше вот что. Ключ, если ему помочь, сильнее пойдет? Расчистить, грязь убрать?

Кот склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Столько лет, — сказал он, — тут никто ключу помочь не догадался. Все больше просили: дай да дай. А ты расчистить. — Он фыркнул. — Копай, хозяйка. Чую, не зря тебя сюда через миры тащили.

За лопатой я сходила в сарай. Нашлась там лопата, старая, с треснутым черенком, и ведро без дужки, грязь оттаскивать. Марфе я сказала, что приберусь в саду. Она посмотрела на лопату, на меня, открыла рот... и закрыла. Видно, решила: пусть лучше в саду копается, чем по деревне шастает.

Работа была грязной, но на удивление радостной.

Я стояла на коленях у корней и расчищала ключ. Снимала дерн, слежавшийся, как войлок. Выгребала черную листву, спрессованную в пласты, пахнущую прелью и временем. Под листвой пошла земля, потом ил, жирный, холодный. Я черпала его ведром и оттаскивала за круг. А потом лопата стукнула о камень.

Дальше расчищала руками. Под илом лежали камни. Ровные, подогнанные, кольцом: старое ложе ключа, сложенное когда-то заботливыми руками. Кто-то много лет назад вот так же стоял тут на коленях и подгонял камень к камню, чтобы воде было чисто течь. С одного края темнел желобок, каменный сток, выглаженный водой до блеска.

— Ну, милый, — сказала я ключу, выбирая последний ил из каменной чаши. — Давай. Столько лет молчал, хватит. Смотри, как я тебе прибралась. Как в лучших домах.

С рассадой я всю жизнь так разговаривала. Соседка Валя смеялась: у тебя, Надя, и черенок от лопаты зацветет, если поворкуешь. Посмотрим, Валя. Тут задачка посерьезнее черенка.

Дымок сидел на корне и наблюдал.

— Скажи еще что-нибудь, — посоветовал он. — Ему нравится.

— Откуда знаешь?

— Живу тут, — туманно ответил кот.

Вода пошла к вечеру.

Сперва дно каменной чаши потемнело. Потом в середине, между двух камней, надулся пузырек, лопнул, и снизу потянулась струйка. Тонкая, с нитку. Она вилась над дном, поднимая крупинки песка, и песчинки танцевали в ней, как снег в стеклянном шаре.

Я села на пятки и замерла.

Вода прибывала. Медленно, спокойно, безо всякого чуда с виду: набирается вода в ямке, эка невидаль. Только я смотрела и дышать боялась. Чаша наполнялась. Палец. Два пальца. Ладонь. Вода стояла прозрачная, как стекло, и от нее тянуло холодом и свежестью, той, какая бывает у родников в еловом лесу.

Дымок подошел к краю чаши и смотрел туда же, куда и я. Молчал. Только хвост подрагивал.

Вода поднялась до края, помедлила, будто примериваясь. Качнулась.

И перелилась.