Женщину, как подсказала мне чужая память, звали Марфа. Ключница. Нянчила Мирабель с рождения, а когда семья собирала болезную в ссылку, из всей прислуги поехала с ней одна. Остальным в глушь ехать было не с руки, а Марфе было не с руки бросать свою девочку.

Бульон я выпила весь. Марфа смотрела на меня с такой надеждой, что кусок в горле застревал. Так смотрят на рассаду после заморозков. Вдруг отойдет.

— Марфа, — сказала я. — Помоги мне встать. Хочу на воздух, подышать. Належалась.

— Да куда тебе, столько дней не евши!

— Уже евши. Веди.

Она поохала, но подставила плечо. Ноги держали плоховато, зато были молодые, и к концу коридора мы с ними уже договорились. Дом оказался хороший. Каменный, в два этажа, с высокими окнами. Снаружи, когда Мирабель подъезжала, он показался ей тюрьмой, а мне из чужой памяти виделось другое: белые стены, пусть и в потеках, крепкое крыльцо, ровная крыша. Дом был просто уставший. Запущено все, это да. Пыль, пустые комнаты, мебель в чехлах. Дом давно перестал ждать гостей.

В конце коридора на втором этаже обнаружилась дверь на балкон. Я толкнула ее и вышла.

Солнце стояло высоко, воздух был теплый, густой, по всему выходило лето в разгаре. Середина, а то и макушка. И с балкона открывался вид на мои владения.

Лучше бы не открывался.

2

Трава внизу стояла желтая. Вся, сколько глаз хватало. Деревья сухие, безжизненные. Будто сейчас конец октября, а не лето. Местами трава вообще сдалась, и там проглядывала голая земля, серая, в трещинах. Огороды за плетнями лежали пустые, только кое-где торчала чахлая ботва. Деревня тянулась вдоль дороги двумя порядками, и я насчитала на ближнем порядке четыре заколоченных дома. Крест-накрест доски на окнах, просевшие крыши. У колодца стояла баба с ведрами и смотрела в нашу сторону. Долго смотрела, потом подхватила ведра и пошла прочь.

Ни садов толком, ни зелени. Пара облетевших посреди лета яблонь. Тощая коза на веревке щипала пыль.

— Марфа, — спросила я тихо. — А лето сейчас?

— Лето, голубушка. Сенокос скоро, да что тут косить-то.

— И давно тут так?

Марфа вздохнула всей грудью.

— Люди говорят, годов семь как. Раньше богатое село было, первое по всей округе. А потом пошло-поехало. Год неурожай, другой неурожай, скотина не плодится, детки хворают. Земля, говорят, выродилась. Бедность заела. Кто мог, тот съехал.

Я стояла и смотрела на желтую траву под летним солнцем. Земля не выродилась, хотелось сказать мне. Земля так не вырождается. Я тридцать лет копалась в грядках и знала ее характер. Земля может устать, может оскудеть, но чтобы посреди лета стояла мертвая желтизна, для этого с землей должно случиться что-то очень нехорошее.

Что именно, я не знала. Но у меня возникло престранное чувство, что земля внизу лежит как больной в палате. И ждет.

— Отписали, называется, приданое, — пробормотала я. — Спасибо, родные, удружили.

— Дело наживное, — раздалось откуда-то снизу. Голос был до того ехидный, что я вздрогнула. — Ты, гляжу, шустрая. Та все лежала да плакала, а ты уже хозяйство осматриваешь.

Я посмотрела вниз. Потом по сторонам. Потом на Марфу.

— Ты слышала?

— Чего, голубушка?

— Голос. Мужской. Ехидный такой.

Марфа поглядела на меня с тревогой. Так смотрят на человека, у которого после горячки что-то сдвинулось, и теперь неясно, вернется ли на место.

— Нет тут никого, Мирушка. Мы с тобой вдвоем во всем доме. Пойдем-ка ты приляжешь, а я тебе отвару теплого...

— Во-во, — согласился голос. — Приляг. Четыре дня валялась, чего уж теперь, пятый полежи.

Он шел из угла балкона, где стояла рассохшаяся кадка. За кадкой сидел кот.

Я в жизни не видела котов в таком плачевном состоянии. Серый он был когда-то, а теперь стал никакой. Плешивый, тощий, шерсть клоками, хвост голый и облезлый, как у крысы, только длиннее. На меня он смотрел желтыми глазищами, и в глазищах этих читалось столько скепсиса, сколько в кота вообще влезть не должно.

— Кот, — сказала я.

— Кот, — подтвердила Марфа. — Приблудный, живет тут где-то. Я его гоню, а он ходит. Страшный, прости Пресветлая, глаза бы не глядели.

— От страшной слышу, — заметил кот.

Марфа его не слышала.

Значит, так, сказала я себе. Вариантов два. Либо горячка не прошла даром и я тронулась умом, либо в этом мире, где есть магия, бывают говорящие коты. Но почему слышу только я? Это уже вопрос.

Честно скажу, помешательство меня устраивало даже больше. С ним хоть понятно, что делать.

— Марфа, — сказала я ровным голосом. — Принеси мне, пожалуйста, отвару. Я тут посижу, подышу.

Марфа повздыхала, но пошла. Я дождалась, пока стихнут шаги, и повернулась к кадке.

— Ну. И кто ты такой?

Кот зевнул во всю розовую пасть и почесал задней лапой за ухом. Из-за уха полетела пыль. Потом поднял на меня желтые глазищи и сощурился.

— Это я у тебя хотел спросить. Тело хозяйкино, а внутри кто-то другой сидит. Та пахла слезами и столицей. А от тебя жизнью пахнет.

3