Ворчание было знакомое и такое родное, что я чуть не заплакала, еще не открыв глаз.

Потом вернулся свет. Потолок с лепниной. Занавеска колышется, за окном день. И надо мной, близко, испуганные глаза Марфы, красные, с набухшими веками. Она сидела у постели и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть: моргнешь, а вдруг исчезнет.

— Пить, — еле выговорила я.

— Очнулась! — Марфа подскочила. — Щас! Щас, голубушка, принесу, свеженькой!

И загремела прочь, уронив по дороге стул.

Я повернула голову. На одеяле, в ногах, сидел Дымок и смотрел на меня. Долго смотрел, молча. Потом отвернулся и стал вылизывать плечо, старательно, слишком старательно.

— Напугала я тебя? — спросила я шепотом.

— Больно надо, — сообщил он плечу. — Пугаться еще из-за всяких. Валяются тут по двое суток...

— Двое суток?

— А ты как думала. — Он оставил плечо в покое. — Рухнула у ручья, как сноп. Хорошо, я рядом был.

— Расскажи. Все расскажи. Что было? Как Сенька?

— Сенька твой в порядке. — Дымок фыркнул. — Оклемался быстрее тебя, между прочим. Слабый еще, бледный, а уже суп ложкой хлебает, с пирогом вприкуску. Марфа его кормит, как на убой, из-за стола не выпускает. Она, к слову, с ног сбилась, между вами двумя бегаючи, ты уж ее больше не пугай. Детеныш крепкий оказался. Зря ты за него так испугалась... то есть не зря, но могла бы поаккуратнее. Себя-то не жалко?

— Дальше рассказывай.

— А дальше было представление. — Он уселся поудобнее, обернул хвост вокруг лап. — Ты сознание потеряла, Глафира в крик, Марфа в крик, я тоже, положим, не молчал, только меня в этом доме не слышит никто, кроме одной глухой к советам особы. Марфа к воротам кинулась, а там полдеревни стоит, ты же сама их там оставила. Ну, Тихон твой и Демьян, собачий который хозяин, тебя под руки, и в дом. Несли, между прочим, как хрустальную. Демьян потом еще час у крыльца топтался, все спрашивал, не надо ли чего.

Я лежала и слушала. Сил хватало ровно на то, чтобы слушать, и это было даже хорошо: Дымок рассказывал так, что перебивать не хотелось.

— А деревня что?

— А деревня, хозяйка, гудит. — Глаза у него заблестели. — Второй день гудит, как улей. Они же все видели. Как ты ребенка среди ночи из избы выхватила и понесла. Как он у тебя на руках хрипеть перестал. Как ты его матери вернула живого, а сама свалилась. Такое не каждый день показывают. Теперь по всем дворам шепчутся: госпожа-то не простая. Хозяйка. Настоящая хозяйка этих мест воротилась.

— Ну, положим, это они и раньше знали. Владелица, бумаги есть...

— Э, нет. — Дымок прищурился. — Бумаги это одно. А тут другое пошло. Старики заговорили. Вспомнили, что им деды сказывали: держись, мол, господского дома. Род Зейн своих не бросает, сила в них большая. Кто ближе к господскому дому жил, у того и урожай гуще, и скотина не болела. Что Зейны чуть не посланники Пресветлой на этой земле. Сто лет это сказками считали, детей на ночь забавляли. А теперь гляди-ка: сказки ожили. И про собаку Демьянову вспомнили: госпожа погладила, а псина наутро встала. Все у них в головах сложилось, одно к одному. — Он помолчал и добавил тише: — В них надежда проснулась, хозяйка. Так что ты уж теперь не подведи. Ну и не отобьешься от них, это я тебе сразу говорю. Я предупредил.

Вернулась Марфа с кружкой, и меня напоили, умыли, взбили подушки и попытались накормить бульоном с ложки. Бульон я отвоевала себе сама, руки уже держали. А к вечеру я и встала. Ноги шли нетвердо, Марфа висела на локте и причитала, но шли. Она и привела меня на кухню: посидеть в тепле, при людях.

За столом сидел Сенька.

Бледный, худющий воробей в чистой рубахе с чужого плеча, ушастый, стриженый. Перед ним стояла миска, и он ел, старательно, держа ложку в кулаке. Увидел меня, замер. Глаза сделались большие, настороженные, и он весь подобрался, как зверек, готовый юркнуть под лавку.

— Ешь, ешь, — сказала я. — Я не отниму.

Он посмотрел еще секунду. Потом кивнул, очень серьезно, и вернулся к миске. Разговорчивым его жизнь не сделала, ну да это дело наживное.

Зато с Дымком у него, как выяснилось, уже сложилось. Кот вспрыгнул на лавку рядом, и Сенька, не отрываясь от супа, свободной рукой ухватил его за ухо. Просто взял и подержал. Потом за второе.

Я опешила. Дымок, дух этого места, гроза сметаны, сидел и терпел.

— Уши не казенные, детеныш, — проворчал он. — Полегче.

Сенька, понятно, не слышал. Подергал еще и отпустил. Дымок шумно вздохнул, улегся рядом.

Заботится, значит. По-своему, по-ворчливому, но заботится.

Прибегала Глафира, уже в третий раз за эти дни. Кланялась от порога, глаз не поднимала, совала узелок с творогом. На Сеньку смотрела так, будто заново его рожала. Забирать пока не просила: сказано, пусть окрепнет у госпожи, значит, пусть окрепнет. По-моему, она теперь и дышать по моей команде согласилась бы, и мне от этого было неловко до ужаса.

А наутро к воротам пришли деревенские.