Сенька лежал худенький, легкий даже на вид, рубашонка прилипла к груди. В избе было душно, свеча на столе оплыла и коптила, по стенам качались тени. Пахло болезнью: кислым, застоявшимся, запахом, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз сидел у постели тяжелого больного.

Я положила ладонь ему на лоб и чуть не отдернула. Жар был сухой, злой. Ни капли пота, высох весь. Губы серые, в трещинках, в уголках запеклось. Я взяла его ручку, худую, легкую, и погладила ладошку. Больной ребенок в ответ хоть пальцами шевельнет. Сенька не шевельнул.

Я гладила его по слипшимся волосам, по щеке, по шейке, просто гладила, как всякого больного ребенка гладят. Чтобы ему не так страшно было. И чтобы мне.

И тут я увидела.

Под моей ладонью плесень съежилась.

Пряди на его груди поджались и отползли от моих пальцев. Нехотя, зло, но отползли. Я повела рукой вдоль плеча, и чернота потянулась прочь, освобождая полосу чистой кожи. Стоило руку убрать, поползла обратно. Медленно. Нагло.

Ах вот ты как. Не нравлюсь я тебе.

Это было первое хорошее известие за вечер.

— Лишние глаза убери. — Дымок сидел в тени у печи, и голос у него был собранный, без всегдашней ленцы. — Всех за ворота. Окна открой, ему воздух нужен. А дальше поглядим.

Я разогнулась. Спина хрустнула, колени затекли, я и не заметила, сколько простояла над лавкой.

— Так. Слушайте меня. Окна открыть. Все. Ребенку нужен воздух. И все выходят во двор.

Никто не двинулся. Фроловна у стола, Глафира у двери, в сенях набилось баб пять, и все смотрели на меня.

— Да как же окна! — ахнула какая-то из сеней. — Застудим! Кто ж хворого на сквозняк...

— Выполнять.

И послушались. Забегали, заскрипели рамами. Только у двери кто-то шепнул, тихо, но я расслышала:

— Молодая госпожа... не ведает, что творит...

— Еще и облезлого кота привела с собой…

Пусть. Хоть горшком назовите. Но за кота было обидно, хороший он.

В избу потянуло вечерним воздухом, свежим, с травой и пылью, и коптящий дух болезни заколыхался, пополз к окнам.

Глафира уходила последней. На каждом шагу оглядывалась, и я видела: еще секунда, и вцепится в косяк, не оторвешь.

— Иди. Я сделаю все, что смогу. Иди.

Дверь закрылась. И почти сразу со двора понеслось. Бабьи голоса гудели вполсилы, приглушенно, но через открытые окна я слышала каждое слово. Что вот так же хрипел старый Фрол перед смертью. Точь-в-точь, царствие ему у Пресветлой. Что горе-то какое, дитё малое. Что Глафире как теперь жить... Сама Глафира выла коротко, взахлеб, как воют, когда на настоящий плач сил уже нет.

Я отодвинула их. Отделилась, отгородилась, как стенкой. Есть у женщин моего возраста такое умение: слышать всё и не слушать ничего.

Работать надо.

— Дымок. Что делаем?

— Что умеешь, то и делай. — Кот перетек из тени ближе, вспрыгнул на лавку в изголовье. — А я подскажу, коли увижу что.

Умела я немного. Я налила воды из кувшина в миску, смочила чистую тряпицу, отжала. Вода побежала по запястью, холодная, из моего ключа.

— Пить тебе надо, маленький. — Я свернула край тряпицы жгутиком, окунула в воду и поднесла к серым губам. Капля, другая, третья. Губы дрогнули, он сглотнул, не просыпаясь. Дернулся кадычок на тонкой шее. — Вот так. По капельке.

Я макала тряпицу и капала, макала и капала. На губы, в приоткрытый рот. Дело небыстрое, воробьиное, но вода уходила в него, я видела.

И пошла работа.

Смочить, отжать, провести. По лбу, по вискам, по шее. Прополоскать тряпицу, снова смочить. Покапать на губы, придерживая горячий затылок. Смочить, отжать, провести. По груди, по худым ребрышкам, по рукам до самых пальчиков.

Плесень сопротивлялась. Под мокрой тряпицей она сжималась, пульсировала, уползала, а стоило перейти на другое место, тихо наползала обратно. Я возвращалась, сгоняла ее снова. Она отступала чуть дальше. Я стала водить тряпицей кругами, от середины груди к краям, как посуду мою, и дело пошло: пряди истончались, серели, самые тонкие рвались и таяли.

Свеча оплывала. Половицы скрипели под коленями. За окнами гудели голоса, где-то далеко брехала собака. А я работала. Смочить, отжать, провести. Спина затекла, я ее не чувствовала. Пальцы от воды сморщились, как после стирки.

Хрип менялся. Я уже понимала его: вот засвистел тоньше, вот глубже, вот провалился и стал мягче. Хватка на горле слабела. Между прядями показалась чистая кожа, бледная, детская. Я согнала черноту с шеи совсем, и Сенька впервые за все время вдохнул без свиста.

Получается. Пресветлая милостивая, получается!

— Не радуйся раньше времени, — тихо сказал Дымок с изголовья. Он не сводил глаз с пола. — Смотри.

Я посмотрела.

Из щели между половицами, у самой лавки, поднималась прядь. Толстая. Толще всех, что я согнала за вечер. Она вытянулась, качнулась, нащупала лавку и поползла вверх, к ребенку.

Я хлестнула по ней мокрой тряпицей. Прядь порвалась, съежилась... а из щели уже лезли две новые.

— Дымок...

— Вижу.