— Стоит. Вдоль забора гуще всего, у ворот пожиже. Ночью у сарая щуп пускала, принюхивалась. Не прошла. Злится.

— Откуда знаешь, что злится?

— Оттуда же, откуда ты знаешь, что Марфа сердится, когда посуда громче обычного гремит. Вижу.

А Сенька отвечал за душевное здоровье. Он ходил за мной хвостиком, молча, и время от времени что-нибудь приносил. То свою любимую деревяшку, кругляш с сучком, похожим на глаз. То жука в кулаке, жук был возмущен и растопырен. То пучок травы, выдранный прямо с землей. Камни разных размеров и цветов. Дары складывались мне на колени, после чего Сенька отходил и наблюдал издали, как я радуюсь. Радовалась я громко. Попробуй не обрадуйся, когда тебе от всего сердца несут лучшего жука двора.

А через два дня, к дому потянулись хворые.

Приходили с утра, робко, по одному, топтались у ворот, пока Марфа не выходила и не запускала. Я принимала по двое, по трое, больше не рисковала, уговор с котом помнила. Сажала человека на лавку у крыльца, смотрела, где чернота узлом села, и работала: руками, смоченными в родниковой воде. Растирала, разминала, тянула помалу. Узлы поддавались. Какие сразу таяли, какие, застарелые, только истончались, такие с одного раза не возьмешь.

И каждому я наливала с собой воды. В его же посуду, кто с чем пришел, а кто без ничего, тому в отмытую склянку из кладовой.

— Пить по глотку утром и вечером. Больное место растирать. Через три дня придешь, покажешься.

Через три дня приходили и показывались. И я видела то, чего не видели они: чернота на них делалась прозрачнее. Совсем она не уходила, наползала обратно, но медленно, нехотя. Вода ее сдерживала. Люди распрямлялись, спали лучше, ели веселее.

Тогда же я послала за Тихоном и выдала ему первое задание.

— Вот ведро. Каждый день, с утра, будешь набирать у моего родника и выливать в свой колодец. Каждый день, Тихон, без пропусков. Сам или кого присылай.

Он посмотрел на ведро, на меня. Спрашивать «зачем» не стал.

— Сделаем, госпожа.

И делал. Каждое утро приходил его младший, набирал у ключа полное ведро и тащил через деревню, серьезный, как на службе.

Сама я тем временем поправлялась так, что самой не верилось.. На пятое утро Дымок обошел меня кругом, обнюхал, сощурился, глядя куда-то сквозь меня, и вынес вердикт:

— Полная. Даже с горкой. Быстро ты. Я думал, недели две проваляешься. Приглянулась ты Пресветлой, не иначе. — Он уселся и добавил: — Теперь за границу можно. Только я рядом. И без подвигов, уговор в силе: чуешь, что тянет из тебя, разворачиваешься и домой.

— Есть, товарищ сторож.

— Не ерничай. Я серьезно.

За ворота я вышла на следующее утро. И, чего скрывать, у самой черты притормозила.

Чернота стояла вдоль моей границы валом: плотным, темным, выше человеческого роста. И не двигалась.

— Иду рядом, — негромко сказал Дымок у ноги. — Не спеши. Шагай ровно, как по своей земле. Она и есть твоя.

Я выдохнула, как перед холодной водой, и шагнула.

И вал попятился.

Тяжело, нехотя, как пятится от огня зверь, который слишком долго ждал у норы и вдруг понял, что добыча выросла. Чернота отваливалась от меня шагов на десять и держалась поодаль, огибая, смыкаясь за спиной. Я шла по улице, и чистый воздух шел со мной, шагов на десять во все стороны, и в нем было легко .

Ненавидит, поняла я вдруг. Не знаю откуда, а поняла: ненавидит. Столько дней стерегла слабую, а дождалась вот такую.

— Съела? — спросила я вслух, тихо. — То-то же.

— Не дразни, — буркнул Дымок. — Умная она. Пусть думает, что ты ее не боишься.

— А я боюсь?

— А ты боишься. И правильно делаешь.

Тем временем мой сад сходил с ума.

По-другому и не скажешь. Одичалые яблони, которые в мой приезд стояли серые, в лишайнике, полумертвые, вдруг зазеленели. Да как! Лист пер крупный, глянцевый, ветки на глазах обрастали молодыми побегами. На старой груше у дорожки, я ее и за живую не считала, проклюнулись почки. В середине лета. Трава под деревьями поднялась густая, сочная, хоть косой заходи.

Марфа ходила по саду и ахала. Деревья наверстывали. Все годы, что земля морила их голодом, все недополученное они брали теперь разом, взахлеб, торопясь, будто боялись, что отнимут. Земля пила из ручья и кормила их, а они росли.

Вот тогда у меня в голове и сложилось окончательно.

Если вода за неделю подняла мертвый сад, что она сделает с деревней?

Вечером я изложила это Дымку. Мы сидели у ключа: я на корне, кот рядом. Вода журчала по желобку, убегала в траву и там, шагах в двадцати, глохла, уходила в землю.

— Смотри. Вода у нас золотая. Плесень она жжет, землю лечит, людей на ноги ставит. Я же вижу: дал человеку воды с собой, и хвори в нем поменьше стало. А сама вода куда у нас девается? В сад утекает и в землю уходит. Без толку пропадает.

— Что ты предлагаешь ? — заинтересовался кот.