Дальше стало как в дурном сне. Из пазов между бревнами, из-под лавки, из темных углов потянулись пряди: жирные, спешащие, и все к нему, все к ребенку. Я гнала с груди, наползало на ноги. Стирала с горла, тянулось к вискам. Я работала двумя руками, тряпицей и ладонью, мокрая от пота, со сбитыми о лавку локтями, и не успевала. Их становилось больше. В избе темнело, свеча садилась, хотя ей гореть и гореть было. По спине полз холод.

Словно где-то распахнули ворота. И вся черная дрянь с округи рванула сюда, взять свое, пока не отняли.

— Не отобьешься! — Дымок стоял на лавке дыбом, хвост распушен, глаза желтым огнем. — Тут ее край! Ее сила! Сколько снимешь, столько приползет! Хватай его! Домой, к ручью! Ну!!

Дважды повторять не пришлось.

Я сгребла Сеньку вместе с одеялом, он и с одеялом весил как котенок, толкнула дверь плечом и побежала.

Двор шарахнулся врассыпную. Кто-то вскрикнул, чьи-то пальцы поймали мой рукав, я рванула руку. Сзади взвилась Глафира: «Куда?! Куда его?!»

— За мной! Быстро!

И мы понеслись через ночную деревню. Дымок стрелой летел впереди, я за ним, прижимая к себе горячий сверток. Сенька обжигал руки даже через одеяло, и дышал, я чувствовала грудью: дышит. Ночь стояла лунная, светлая, плесень на заборах было видно до последней прядки: она шевелилась и тянулась за нами. Я слышала свое дыхание, топот за спиной, вой Глафиры. Залилась собака, за ней вторая, третья. В окнах вспыхивали огоньки: деревня просыпалась.

Молодые ноги несли, не спотыкались, спасибо им. У своих ворот я развернулась:

— Во двор не входить! Никому! — Топот сзади осекся, смялся. — Только мать! Глафира, за мной. Остальные ждите!

На крыльце белела Марфа, метнулась было ко мне, всплеснула руками, но я уже пробежала мимо: через двор, за дом, в сад.

Очищенный участок разросся. Его нельзя было не почувствовать. Только что вокруг была ночь, тяжелая, давящая, а тут воздух распахнулся: легкий, прозрачный, прохладный.. Еще утром граница шла серединой сада, а теперь отодвинулась почти к самому дому, и старые яблони стояли без паутинки. Впереди, у дерева, в лунном свете журчал мой ручей.

Я опустилась на колени в мокрую от росы траву и положила Сеньку у самой воды.

Здесь, на чистой земле, плесень осталась без поддержки. Отрезанная. Без подпитки, без своих, без всей той черной сети, что кормила ее в деревне.

И я ее добила.

Черпала пригоршнями из ручья и лила. На грудь, на горло, на худые ручки. Вода была ледяная, у меня заходились пальцы, а я лила и умывала ему лицо, проводила ладонями там, где цеплялись последние пряди. Они съеживались, рвались клочьями и таяли, не долетев до земли. Отрезанные от своего гнезда, на чужой для них земле, под моей водой, под моими руками, они истончались.

Только и я истончалась.

С каждой прядью из меня будто выдергивали нитку. Одну. Другую. Десятую. Руки задрожали, вода расплескивалась мимо. В ушах поднялся звон, тонкий, комариный, и все громче. Перед глазами поплыли пятна. Я моргала, сгоняла их и черпала снова. Еще прядь. Еще. Вот последняя, на виске, тонкая, как волос...

Все.

Чистый.

Сенька лежал на траве, мокрый насквозь, и дышал. Глубоко, ровно, всей грудью. Ни хрипа, ни свиста. Жар уходил у меня на глазах.

Ресницы дрогнули. Приоткрылись глаза, мутные, слабые, но живые. И голос, тонкий, сорванный:

— Мама...Холодно…

Глафира рухнула рядом на колени, сгребла его, мокрого, вместе с моими руками, и заревела, теперь уже не воем, счастьем, взахлеб, целуя куда попало: в макушку, в нос, в мокрую щеку.

— Тут мама... тут, Сенечка, солнышко мое, тут...

— Спать хочу, — сказал Сенька еле слышно.

И уснул. Посреди ночного сада, на руках у матери. Засопел по-детски, со всхлипом на выдохе, как сопят наплакавшиеся дети.

Я сидела на пятках, и земля подо мной тихонько покачивалась. Трава была холодная, колени промокли насквозь, а встать я не могла.

— Ему силы восстановить надо... — Язык слушался плохо, слова приходилось нести издалека. — Выспаться. Пусть у нас отоспится... у меня воздух здоровый... к вам пока нельзя. Зараза там... витает еще...

Глафира что-то отвечала. Кажется, соглашалась, кажется, плакала и целовала мне руки, я уже не разбирала. Звон в ушах поднялся до неба. Пятна слились в одно.

— Хозяйка? — Голос Дымка донесся издалека, глухо, будто из-под воды. — Хозяйка!.. Да что ж ты... Держись, слышишь? Держи...

Земля мягко качнулась мне навстречу.

Уважаемые читатели!

Если вам понравилась книга, я очень этому рада. В этом случае поставьте, пожалуйста, лайк. Ну, а если ещё и напишете комментарий, я буду на седьмом небе от счастья, а прода будет писаться ещё быстрее .Мурр

10

Сначала вернулись звуки.

— ...двое суток. Двое суток валяется. Нет, я все понимаю, подвиг, спасение, то-се. А обо мне кто-нибудь подумал? Я тут, между прочим, переживаю. У меня, может, аппетит пропал. Со вчерашнего обеда ничего не ел, если не считать сметаны. И каши. И того пирога, но он не в счет, он сам упал...