В те же дни засобирался домой Сенька.

Собственно, он уже давно созрел: щеки округлились, по двору он уже не ходил, а носился, и Глафира при каждом визите смотрела на него так, что все было понятно без слов. Держать ребенка дальше не было смысла. Все это понимали, кроме одной когда то пушистой мордочки.

Утром Глафира пришла за сыном. Сенька стоял посреди двора, умытый, в новой рубахе, с узелком гостинцев от Марфы, и смотрел на Дымка. Дымок сидел на крыльце и смотрел мимо Сеньки. В сторону. На очень важную ворону на заборе.

Сенька подошел и молча взял его за ухо. Подержал. Отпустил.

— Иди уже, детеныш, — проворчал Дымок, не поворачивая головы. — Мать заждалась.

Сенька не слышал. Но почему-то очень серьезно кивнул, взял Глафиру за руку и пошел. У ворот обернулся и помахал. Не мне.

— Даже не думай ничего говорить, — предупредил кот.

— Я молчу. Ворона, кстати, интересная.

— Вот и молчи…

При этом его хвост молотил по крыльцу так, что поднималась пыль.

В доме без Сеньки стало тише, и грустно. Марфа весь день гремела посудой громче обычного, а к вечеру напекла столько пирогов, что нам за всю жизнь не съесть, и сама же первая сказала: завтра Глафире с Сенечкой отнесу, чего добру пропадать.

А на следующее утро Дымок вернулся с обхода не таким, как всегда.

Обычно он докладывал с подоконника, важно и с прибаутками. А тут вошел молча, сел посреди кухни и уставился на меня.

— Ну? Что там? Опять щупала у сарая?

— В том-то и дело, что нет. — Он говорил медленно, словно на ходу проверяя собственные слова. — Уходит она, хозяйка. От твоей канавы ушла, это ладно, ее вода теснит. Но она и от дворов уходит. От дальних, куда вода еще не добралась. Снимается со всей деревни и тянется в одну сторону.

— Куда?

— К мельнице.

Меня обдало холодом. Мельница. Гнездо. Место, от которого мне становится плохо.

— Может, мы ее просто вытеснили? Вода, двор мой, чистого все больше. Вот она и уходит, куда может?

— Может, и так. — Дымок смотрел мимо меня, в окно, туда, где за крышами, за полями у пересохшего ручья стояла старая мельница. — Только отступают по-другому. Расползаются, редеют. А она собирается. Густеет там. Копится. — Он перевел на меня желтые глаза. — Она что-то задумала, хозяйка. И мне это сильно не нравится.

Ночью я плохо спала. Снилась муть: гул под землей, только не тот, теплый, от которого во мне просыпалась сила, а другой, чужой, скребущий. Пару раз я просыпалась, и мне казалось, что далеко, за деревней, воют собаки. Утром Марфа сказала, что и ей не спалось, должно быть, к перемене погоды. Погода стояла ясная.

А днем в ворота заколотили мальчишки.

Их было трое, Тихоновы и соседский, взъерошенные и невероятно важные от своих новостей.

— Госпожа! Там конь! У опушки ходит! Чужой!

— Хромой!

— Сбруя богатая, с бляхами! А седока нет!

Конь и правда нашелся у опушки: крупный, вороной. Он хромал на переднюю ногу, шарахался от людей, но мужики поймали его и отвели к Тихонову двору. Сбруя дорогая, седло с тиснением, только все в грязи, а на боках засохшие царапины от веток: конь шел лесом, продирался сквозь чащу, долго и не разбирая дороги.

Деревня загудела: чей? Откуда? По дорогам никто не проезжал, у нас мимо не проедешь, каждую телегу за версту слышно. Значит, лесом.

Дымок обошел коня вокруг. Раз, другой. Обнюхал стремя, провел носом вдоль царапин на боку. И шерсть у него на загривке вздыбилась.

Я тем временем распоряжалась, а деревенские смотрели на меня: ну что, госпожа, что будем делать?

— Коня в сарай к Тихону. Напоить, овса найти. Ногу осмотреть. — Я погладила коня по морде, он покосился темным глазом, но стерпел. — Кто-то проезжал лесом, конь сорвался или сбросил седока. Найдется хозяин, вернем. Не найдется, деревне конь только на потльзу.

— А искать? — сунулся кто-то из мужиков. — Может, где-то лежит человек?

— По буреломам толпой не бегать, сами ноги переломаете. Целый человек, сам к жилью выйдет, вон конь дорогу нашел. А завтра не выйдет, пойдем искать по-людски, цепью. Вместе — Я говорила спокойно, по-хозяйски, и народ кивал. — Все, расходимся.

Разошлись. А Дымок, дождавшись, пока опустеет, тихо сказал мне:

— Пойдем-ка, хозяйка. Прогуляемся до леса. Прямо сейчас.

— Куда?

— Седока твоего искать. — Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его желтых глазах не было ни капли насмешки. — На царапинах у коня она. Чернота. Чуешь, чем пахнет? С этим седоком беда не разбойничья, беда наша. И смотреть на нее надо нам с тобой. Сумку возьми. Ту, что с водой.

— Может, все-таки мужиков позвать?

—Сначала сами посмотрим. Мужиков позвать всегда успеем.

— А если там такое, что нам вдвоем не справиться?

— Тогда ты побежишь за мужиками, а я останусь сторожить. Я, если что, дерусь как зверь.

— Ты легкий, как варежка.

— Зато характер скверный.