—А я вот что удумала. Прокопать руслу путь к деревне. Вдоль дворов, мимо огородов, и дальше к реке. Пусть вода мимо каждого двора идет и землю поит. Земля напьется, оживет, родить начнет. По саду видно, как это будет. А на живой земле плесени тяжко придется.

Дымок молчал. Долго молчал, глядя на струйку. Потом сказал тихо, без всякого ехидства:

— А ты ведь не так проста, хозяйка. Я много лет тут сижу и все думал: придет хозяин, силой ударит, чудо сотворит. А ты канаву копать собралась. И ведь это оно и есть. Умнее не придумаешь. Вода сама работать будет, день и ночь, без устали, и сил твоих не тратя. — Он повел ухом. — Только учти. Ручей тут и раньше тек, да не к деревне. К оврагам уходил, стороной. К дворам его никто не водил, незачем было, колодцы полные стояли. Так что это не расчистить, это по-новому копать. Целую канаву через всю деревню. Ты одна с лопатой до зимы провозишься.

— А я не одна. — Я поднялась с корня. — У меня деревня есть.

Только сначала следовало все обдумать по-хозяйски, и мы с котом два дня лазали по будущему руслу. Я выбирала, где вести: краем огородов, чтобы вода к грядкам ближе, но не по низинам, где заболотит. Дымок знал каждую кочку и каждую ложбину, подсказывал, где земля мягкая, где камень близко. Уклон я проверяла просто: плескала из ведра и смотрела, куда побежала вода. В двух местах выходило, что придется брать глубже, иначе вода не пойдет. Камня по межам валялось богато, было чем стенки крепить, чтобы канаву не заплыло через год.

За Тихоном я послала снова: пусть пожалует, разговор есть. Он пришел скоро, степенный, в чистой рубахе. У ворот, я в окно видела, приостановился и повел плечами, будто из холодной воды на теплый берег вышел. У меня во дворе всем дышалось легче, я уже знала.

Сели в доме, Марфа подала молока.

— Дело у меня к обществу, Тихон. Работа нужна. Мужики с лопатами, бабы, подростки, кто камень таскать может. Дней на пять, а то и на неделю.

— Какая работа, госпожа?

— Канаву копать будем. От моего родника, вдоль всей деревни, мимо дворов, и к реке. Пущу воду.

— Работа немалая, — сказал наконец. Помолчал, повертел шапку. — Ты не серчай, госпожа, а скажу, как есть. Родничок твой я видал. Хороший родничок, чистый, спору нет. Только он же с нитку. Его по канаве через всю деревню растяни, так до третьего двора дойдет и кончится. В сухой-то земле. Огорода им не польешь, корову не напоишь. Выходит, мужиков на неделю от дел отрывать, а толку... — Он не договорил, развел руками.

Все он правильно говорил. По-хозяйски, по уму. Месяц назад я бы и сама так рассудила. Только месяц назад я не видела, как этот родничок с каждым днем прибывает. И как сад от него за семь дней с ума сошел.

— Тихон. — Я посмотрела ему в глаза. — Вы мне жизнь ребенка доверили. А в канаве, выходит, сомневаешься?

Он крякнул. Отвел глаза, снова посмотрел.

— Сомневаюсь в канаве, — честно сказал он. — Но сделаем. Потому что в тебе, госпожа, не сомневаюсь.

— Вот и договорились. Все во благо, слово даю. Придет время, сам поймешь.

Тихон поднялся, взял шапку.

— Завтра с утра будут тебе мужики. С лопатами.

И были.

Утром у моего сада собралось человек пятнадцать: мужики с лопатами и кирками, бабы с носилками, ребятня, которой любая стройка праздник. Я расставила людей: одни режут ложе по разметке, вторые за ними выгребают землю, третьи, где укажу, крепят стенки камнем. Камень таскали с межей бабы и подростки. А вдоль всей работы носилась Демьянова собака, здоровенная, лохматая, ожившая, и морда у нее была такая довольная, будто это она тут за главного.

Работа пошла.

Я ходила вдоль канавы и командовала. Тут глубже возьми. Тут корягу выворотить надо. Тут камень клади плоской стороной и подгоняй, не торопись. Мужики сперва косились: баба, да еще госпожа, да еще молодая, а распоряжается. Потом коситься перестали. Потому что распоряжалась я по делу, и они это быстро поняли. Руки у меня всю жизнь при земле были, я на своем веку накопалась.

Дымок ходил при мне неотлучно, по кромке, и посматривал по сторонам. Я тоже посматривала. Чернота от места работ держалась поодаль: жалась к дальним заборам, отползала, когда я подходила. При силе я была ей не по зубам, и она это знала. Стерегла издали.

В полдень Марфа с Глафирой принесли обед: хлеб, молоко, вареные яйца, зеленый лук. Расселись на траве вдоль свежей канавы, ели, гудели. Сенька сидел при Глафире, наворачивал за обе щеки, а как доел, перебрался обратно на нашу сторону, к Дымку.

А после обеда ко мне стали подходить.

По одному, бочком, смущаясь. Первым решился дед, тот, что подтаскивал камни через силу. В очередь к Марфе на прием он не записывался, я его у своих ворот ни разу не видела.

— Госпожа... Ты уж прости, что отвлекаю. Спина у меня. Годов пять не разгибаюсь толком. Фроловна и растирала, и правила, без толку. Может, глянешь?