Я глянула. На пояснице у него сидел черный узел, плотный, застарелый, как репей в шерсти. Такие же узлы, поменьше, я сегодня уже видела у половины работников: у кого на плече, у кого на шее, у кого в колене. Где болит, там и чернота.

— Сядь на бревно. Рубаху подними.

Я смочила ладони водой из ведра, что при мне был, и положила руки ему на поясницу. Узел заупрямился, старый был, вросший, но против воды и силы не устоял: истончился, расползся, растаял. Меня качнуло, самую малость. Дед сидел зажмурившись. Потом осторожно, недоверчиво разогнулся. Еще разогнулся. Встал с бревна прямой и посмотрел на меня мокрыми глазами.

— Матушка... — сказал он. — Госпожа... Я ж пять лет только землю под ногами и видел...

— Иди работай, — сказала я, чтобы самой не зареветь. — Только не надрывайся с непривычки. Спина у тебя одна, новую не дам.

После деда осмелели все. Подходили, кланялись, показывали: плечо, шея, рука сохнет, нога тянет. Двоих я поправила тут же, у канавы: бабу с шеей и мужика с плечом. На третьем почувствовала: хватит. Звона в ушах еще не было, но руки уже намекали.

— Все на сегодня. — Я подняла ладонь, останавливая очередь. — По двое в день, не больше. Тихон, составь список, кому нужнее, тот первым. Никуда ваша хворь за неделю не денется, а я вам нужна живая, не загнанная.

И никто не заспорил. Закивали: правильно, госпожа, себя береги. Дед со спиной до вечера таскал камни за двоих и все распрямлялся, будто проверял, не приснилось ли ему.

К закату первый участок канавы был готов: ровное ложе, камень по стенкам, хоть сейчас воду пускай. Мужики расходились усталые и довольные. Тихон уходил последним: окинул работу хозяйским глазом, крякнул одобрительно и поклонился.

А мы с Дымком остались на крыльце. Вечер стоял теплый, тихий. У меня гудели ноги, ныли руки, и это была приятная усталость, от которой спится хорошо.

— Хороший день, — сказала я.

— Хороший, — согласился кот. Он сидел на перилах и смотрел в темнеющую деревню. Туда, где вдоль моей границы стояло то, чего не видел никто, кроме нас двоих. — Ты только вот что учти, хозяйка.

— Ну?

— Она ведь ответит обязательно, будет мстить.

12б

Канаву дорыли к концу недели.

Последний участок вывели за крайние дворы, к реке, как я и намечала. Получилось хорошо: ровное русло, камень по стенкам, на поворотах уложен покрепче.

Воду пустили при народе. Собралась чуть не вся деревня: как же, неделю копали, интересно. Утром мужики соединили канаву с желобком у ключа, а я сама убрала последнюю перемычку земли. Вода толкнула ладони холодом и потекла по новому руслу. Побежала, зашуршала по камушкам вдоль сада, вдоль первых дворов...

Тонкая. Тихая. На дне канавы, воробью по колено.

Народ постоял, посмотрел. Помолчал. Ручеек журчал себе, полз вдоль деревни, и было в это журчании до того скромное, что даже мне стало неловко. Я-то, честно говоря, надеялась на картину посолиднее.

— Ну... пошла вода, — сказал кто-то сзади.

— Пошла, — согласился другой.

И все. Постояли еще для приличия и начали расходиться. Бабы по своим делам, мужики по своим. Кто-то по дороге ворчал, я слышала: неделю рыли, руки отбили, а ради чего? Курице напиться, и то мало. Тихон задержался у канавы дольше всех. Смотрел на струйку, и по лицу его было видно все, что он думает. Думал он громко.

— Не смотри так, Тихон. Так надо. Через время поймешь.

— Да я что. Я ничего, госпожа. — Он вздохнул со всей деликатностью, на какую был способен. — Водичка... славная.

И пошел домой. Спина его говорила красноречивее лица.

— Славная водичка, — передразнил Дымок, когда народ разошелся. Он сидел на камушке у канавы и смотрел на струю. — Слышала? Это он тебя утешил. Добрый человек.

— А ты чего ухмыляешься? Тоже думаешь, зря копали?

— Я думаю, что вы, люди, смешные. Вам чтобы чудо, так непременно с громом. А чудо вон, покатилось. — Он кивнул на воду. — Тихое. Как все настоящее.

Иногда этот кот подмечал так тонко, что я забывала, что он ворует сметану у Марфы.

А через два дня я увидела первое.

Шла вдоль канавы в деревню, к лежачей старухе, из тех, кого к моему крыльцу не приведёшь. Дымок, как обычно, при мне. И заметила: по обеим кромкам канавы, по всей длине, насколько видно, пробилась трава. Молодая, зеленая, яркая, полосой в две ладони. Позавчера ее не было. Земля вдоль воды была серой, как и везде, а теперь по серому шла зеленая строчка.

И второе, что я заметила. Чернота от канавы отступила. Вдоль воды, через всю деревню, тянулась чистая полоса: узкая, в три-четыре шага в обе стороны, но чистая. Плесень к воде не подступала. Жалась к заборам, скапливалась в дальних углах дворов, а над канавой воздух был прозрачным.

— Работает, — сказала я Дымку вечером.

— А ты сомневалась?

— Конечно, сомневалась. Я привыкла: посадишь, польёшь, а взойдёт или нет это ещё проверить надо временем.

— Тут тебе не огород. Ты хозяйка земли. Тут все, что ты в землю кладешь, всходит. — Он помолчал и добавил вполголоса: — Страшно подумать, что взойдет, если ты посадишь что-нибудь плохое.

— Тьфу на тебя.