— Два, — говорю я, сдерживая улыбку. — Хватит приставать ко мне, муж, или я оставлю тебя моим братьям.

— Один, — говорит он, когда мы достигаем угла. — Блять, я сейчас... — он врезается в меня, и мы ударяемся о стену, заставляя картины по обе стороны дребезжать. Его тело прижимается ко мне, голова падает на мое плечо. — Мне нужна минута, — бормочет он.

— Пожалуйста, — говорю я. — Можешь вздремнуть здесь.

Он снова смеется.

— Ты смешная, — говорит он. Голос приглушен моей шеей.

— Ты в дупель пьян, — говорю я ему. Моя рука ложится на его спину, поглаживая теплые мышцы под рубашкой.

— Назови меня своим мужем снова, — бормочет он. Его губы двигаются у моего пульса.

Мои руки замирают.

— Что?

Он поднимает голову, глаза темные в тусклом свете коридора.

— Мне это чертовски нравится. Скажи это снова.

— Муж, — шепчу я.

Его глаза становятся тяжелыми.

— Боже, Эм, — его голова прижимается к стене. У меня в животе все прыгает от моего прозвища в этом хриплом голосе.

Сейчас он не звучит пьяным; он звучит тоскующим.

— Что случилось? — спрашиваю я, проводя руками по его плечам. Они теплые и тяжелые под тонким хлопком его рубашки.

Его рука тяжело ложится на стену рядом с моей головой.

— Можно, я скажу тебе секрет?

— Конечно. Но завтра ты можешь пожалеть об этом, — завтра он точно пожалеет. Я скольжу руками вверх, в его волосы. Я не могу удержаться.

— Я люблю, когда ты так делаешь. Никто никогда... — он издает стон, когда я тяну за густые пряди. Его голова падает, щека прижимается к моей. Его щетина грубая, и под запахом виски он пахнет тем дорогим мылом, к которому я не прикасаюсь в душе, и теплой мужской кожей.

— Это твой секрет? — я царапаю ногтями его кожу головы.

— Не-а, — его слова гулко выходят на мне. — Красный – мой любимый цвет.

Я смеюсь.

— Это не очень-то секрет, — у меня в животе пьяно все переворачивается от теплого веса тела Эйдена и его мальчишеского веселья.

— Я подхожу к этому серьезно, — бормочет он. Его губы касаются моего уха. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему никто не носит его?

— Что?

— На мероприятиях, — его дыхание овевает меня, теплое и влажное. — Никто не носит красный.

— Почему?

— Потому что он зарезервирован для меня.

Его губы падают на мою шею, покусывая изгиб плеча, и я дрожу.

— Что это значит? — шепчу я.

— Он зарезервирован для меня и для моей жены, — его язык касается моего пульса, и я вздрагиваю и прижимаюсь к нему. Я не могу сдержаться. — Каждый раз, когда ты носишь это красное белье, это как красная тряпка для быка, — его дыхание вырывается толчками. — Ты не представляешь, что это со мной делает.

— О чем ты говоришь?

— Ты под моей кожей. Всегда была. И ты всегда была запретной. Но ты всегда носила это красное белье, — его ладонь ложится на мое бедро, и я выгибаюсь навстречу его рту. — Я видел этот красный лифчик в старшей школе. И каждый день с тех пор, как мы поженились. Каждый день в суде, когда бретелька твоего платья сдвигалась. Секрет, только для меня, — он замолкает, его рот зависает над моей шеей. — Моя, — бормочет он. — Моя жена. Предназначена для меня.

— Я никогда не знала, — я перегреваюсь под его ртом, его слова обволакивают меня, пульс трепещет, конечности тяжелеют.

— Я знаю, — рычит он. — Это чертов стыд. И теперь я получаю тебя только маленькими кусочками, — его голос темный. — Я чертовски ненавижу это. Ты тоже ненавидишь это, Эм?

Он отстраняется, и я вздрагиваю от потери его тепла.

— Эйден, — предостерегающе говорю я.

— Ты тоже ненавидишь это? — повторяет он.

Я замираю. Я ненавижу это, но он пьян, и это заканчивается, и мы никогда, никогда не будем чем-то большим, чем сейчас. Два союзника, у которых было две невероятные ночи. Все, на что мы можем надеяться, это ладить, когда все закончится.

— Эйден... — я замолкаю, облизываю губы. — Мы говорили, что закончим это на дружеской ноте, — я на мгновение зажмуриваюсь. — Ты не можешь любить меня, — беспомощно заканчиваю я. Мое сердце бьется неровно, пока он наблюдает за моим лицом.

— Я ничего не говорил о том, что люблю тебя, — его улыбка торжествующая, и я не могу не рассмеяться. Его взгляд становится жадным, когда он смотрит на меня. — Ты завораживаешь меня, когда смеешься, — говорит он. Он прижимает большой палец к впадине под моими губами. — Твои губы созданы для смеха, — шершавая подушечка его пальца касается моей губы. Что-то внутри меня откликается на его тихие слова и серьезный взгляд. — Я никогда не смешу тебя.

— Это неправда, — неуверенно говорю я. — Только что рассмешил.

— Я не тот, кто смеется. Ты бы любила меня больше, если бы я был таким.

Мое сердце тянется к нему, несмотря на все, что во мне протестует.

— Ты мне нравишься и так.

Он ухмыляется.