Ветер струится сквозь камыши по обе стороны от наших голов. Стрекотание сверчков заполняет тишину. Такое чувство, будто мы единственные люди на этой вечеринке. Может, даже единственные люди в Хартс-Хилле.

— Почему ты не пьешь? — спрашиваю я, прежде чем успеваю подумать, затем морщусь. Спрашивать людей, почему они не пьют, все равно что спрашивать, как кто-то умер – как бы тебе ни хотелось знать, все равно не произносишь это вслух. — Можешь не отвечать.

— Все в порядке, — он запрокидывает голову и смотрит на небо. — Из-за отца, — я жду, когда появится история, и как раз когда я думаю, что мне дадут только два слова, он говорит: — Мы делали виски вместе. У нас есть главный дистиллятор, который работал с нами всю жизнь, но мой отец любил делать виски. Его мама научила его, а ее мама научила ее, поэтому он научил меня. Мы всегда пробовали его, сразу после того, как он выходил из куба, но всего каплю, а затем снова каждый год, когда он выдерживался, — его голос хриплый и низкий, слова запинаются.

— Даже когда ты был ребенком?

— Да, — он замолкает, будто взвешивая, сколько мне дать. — Виски – религия для нас. Папа всегда говорил, что натирал им наши десны, чтобы мы засыпали. Я хорошо спал, но не Тристан и не близнецы. Он позволял мне пробовать, даже в тринадцать. Всего каплю, по крайней мере, до шестнадцати. Затем мне разрешали полноценные глотки из его бокала, но н-никогда из моего собственного, — он сглатывает, и я клянусь, даже ветер затаил дыхание, ожидая его следующих слов. — Даже когда я вырос, мы всегда делили бокал, — тихо говорит он. — А теперь я не уверен, что смогу налить себе сам.

— Эйден, — шепчу я, внутри все переворачивается.

— Я знаю, — говорит он. Он ненадолго закрывает глаза, затем издает долгий, дрожащий выдох. — Поэтому мне нужна земля, — добавляет он. — Папа всегда делал «Старое Королевство». Это наш самый дорогой виски, но это и наше наследие. Я хочу сделать его доступным для каждого, чтобы у каждого была его частичка. Что-то особенное, чтобы праздновать, как мы всегда делали.

Его голос тих в ночи, слова почти срывает ветром. Я молчу, напрягаясь, чтобы уловить его секреты. Они кажутся драгоценными.

— Дед не хочет, чтобы я его делал. Он отдал все бутылки неизвестному покупателю и продал винокурню. И землю с водоносным горизонтом. Мне нужна эта вода, чтобы делать «Старое Королевство», — он вздыхает. — В общем, — говорит он. — Вот почему я не пью.

Он звучит смущенно, и я хочу помочь ему. Я почти слышу Лео в голове, предупреждающего меня перестать пытаться исправлять людей, дать им пространство залечить свои раны, а не брать это на себя.

— Ну что ж, золотой мальчик, — тяну я. — У меня тут есть шампанское. И я не использую бокал, так что никто ничего не наливает.

Он издает удивленный звук, затем грубый смех.

— Конечно, ты пьешь из горлышка. Я даже стащил для тебя бокал и все такое.

— Злые королевы не пользуются бокалами, — говорю я ему. — У нас также не бывает похмелья.

— Да? — он звучит задумчиво.

Я запрокидываю голову на край бассейна, чтобы видеть то же, что и он. Звезды ярче обычного, подмигивают нам.

— Нет. Никаких штрафов за превышение скорости, как бы быстро мы ни ехали. Наши ноги никогда не болят на каблуках.

Он фыркает.

— Ага, ты родилась в них.

— Думал о моих ногах, золотой мальчик?

— Днем и ночью, — отвечает он. В его голосе хрипловатая текстура, которая словно царапает мою кожу. Я вижу, как его горло движется в темноте, будто он думает обо мне прямо сейчас.

— Если бы я знала, что у тебя фетиш на ноги, я бы, наверное, не вышла за тебя замуж, — я делаю еще один долгий глоток шампанского, чтобы остудить нутро.

— Я стараюсь скрывать это до третьего свидания, — говорит он. Я слышу улыбку в его голосе.

— Обувные магазины боятся его появления.

— На самом деле, они обожают видеть, как я... прихожу.

Теперь моя очередь фыркать от смеха.

— О боже. Это было плохо.

— Я знаю, — его губы изгибаются в озадаченной улыбке. — Я думаю, мне тоже хотелось бы стать злой королевой, — говорит он.

Я поворачиваюсь, прижимаясь щекой к рукам и болтая ногами позади.

— Думаешь, можно просто... записаться? Мы не набираем новые группы.

Он ухмыляется мне, глаза блестят в свете бассейна.

— Я быстро учусь, обещаю. Особенно когда у меня есть мотивация.

У меня внутри все сжимается от выражения его лица. Самоуверенное. Наглое. Я ненавижу ту маленькую часть себя, которая шепчет, что он имеет на это право. Что он этого заслуживает.

— Из тебя вышла бы ужасная злая королева, — я болтаю ногами, и его взгляд скользит по моему телу, будто он видит каждый изгиб под водой.

— Почему ты так думаешь? — его голос низкий и мягкий, предназначенный только для меня.

— Потому что ты такой хороший.

Его губы кривятся.

— Ты думаешь, я хороший?

— До оскорбительности порядочный.